Дневник Нины Павловны, март
Вот и всё, Серёжа, подумала я, отставляя кружку на блюдце чуть громче, чем надо. Будто точку поставила. Можно дальше жить. Только почему-то не получаю от этого никакого облегчения, хотя и должна бы ведь таков был мой замысел.
Мам, ты себя ведёшь так, как будто выиграла шахматную партию, сказал сын.
А разве не так? спрашиваю, хотя знаю, что он не услышит во мне победителя.
За окном сегодня сырой, тяжёлый март вязкий рязанский день, когда снег ещё есть, но он грязнее любых мыслей. Я подсознательно ищу в этом мокром пейзаже признак перемен, но все, что вижу пустота да чужие окна. Хочу услышать от сына признание, что я права, но он молчит, а в глазах его уже вовсе не то, что было в детстве. Никакой ни злости, ни обиды и это пугает больше всего.
Мам, она ушла ведь просто. С одним чемоданом. Чего тут радоваться?
Радоваться надо тому, что ушла. С тем же, с чем пришла. Все по-честному.
Он отворачивается, берёт с вешалки куртку. Я вижу: пирог с утра так и не доеден, шарлотка стоит, остывает.
Я пойду.
Куда?
Просто пойду.
Дверь закрылась мягко, без упрёка. Сколько лет Серёжа умел делать всё тихо, не хлопать, не ломать будто был запрограммирован не тревожить никого. Глядя на кусок холодной шарлотки, я доедаю его за Серёжу. Кисловатые яблоки на любимом тесте не сильно радость к дому возвращают, но вроде как всё правильно.
Тридцать семь лет живу в этой квартире. Всё в ней, каждый сантиметр, на своей памяти держу. Пенсию у меня выходило получить приличную: сорок лет бухгалтером проработала, хозяйка, что называется, на все сто.
Вот и Катю я насквозь увидела с первого вечера: села напротив, глаза в сторону вроде бы скромная, вроде бы простая, но всё ж через меня человек шёл, понятно было: на жильё смотрит.
Серёжа говорил любовь. Да что он мог знать о расчёте? Мужчины вообще не знают, что такое настоящая осторожность. Мой жизненный фильтр давал всегда одни и те же ответы, и свои чувства я пропускала через него.
Когда Серёже исполнилось двадцать восемь, я квартиру оформила на него дарственной. Так мне подсказал старый знакомый-юрист: разругайся потом не отберут. Справедливо. Я-то не о разводе думала, а о том, чтобы не оказалось потом хуже.
А Катя из маленького городка приехала, учиться, потом осталась тут дожились! Окна новыми шторами занавесила без спроса. Сервизы меняла, на кухне ремонт устроила свои деньги вкладывала, но и об этом-то не мне сказала, а мужу. Всё было по-порядку у неё записано, только не с матерью мужа.
Жила скромно, а свою волю проявляла. У нее молчание было не смирением, а каким-то вниманием, которое, если честно, и бесило. Никогда не спорила в лоб, давала уйти разговору в никуда и в этом становилась ещё чужей.
Развод оформили без лишних слов. Серёжа стал звонить мне чаще, жаловаться тише. Я в один момент сказала: «Так жить нельзя, Серёжа». Он молчал. А когда Катя, с одним чемоданом, ушла, я испытала то самое облегчение, которого хотела. Почему оно оказалось пустым?
Дальше жизнь вошла в рельсы одиночества. Серёжа инженер, работает в «Мостострое», с деньгами нормально, не пропадёт. Я гордилась им, хотя это чувство давно стало смесью любви с чем-то колючим, от собственного одиночества, наверное.
Я одна его растила, с тех пор как муж ушёл, ему было восемь. Серёжа научился быть один, но не умел требовать соглашался, уходил в себя. Я это всегда принимала за воспитанность, радовалась.
Месяц жил один, потом Лена. Младшая на семь лет, работает в рекламном агентстве, уверенная, яркая, из тех, кто всегда знает, чего хочет: от официанта, от мужа, от этого города. Позвали меня знакомиться в кафе не домой, и это уже была первая трещина.
Через четыре месяца они расписались, по телефону сообщили. Я не возражала, поздравила, трубку повесила и долго сидела в темноте. Потом легла спать с этим чувством пусть ночь разберётся.
Лена в квартиру внесла новые порядки: шторы поменяла, выбросила «почти новые» Катины, объяснила прямо не её вкус. Больше этот разговор не продолжался. Осталась атмосфера в квартире, где мне хотелось быть всё меньше и меньше будто я вдруг стала «гостьей» в квартире, которую сама когда-то вручила любимому сыну.
После замены замков, получила звонок: «Мам, предупреди заранее, если приходишь». Двадцать лет ключ лежал у меня на связке, а теперь оказался в ящике комода вот и прибавилось одиночества.
Единственное, что осталось за мной Новый год. Салаты, ёлка, рыба по старым семеqным рецептам. Но и это забрали: Лена объявила, что отмечают у своих родителей, в Москве. Я сидела одна, встретила двенадцать, вымыла посуду и легла спать.
В феврале Лена сама пришла, прямо сказала: «Ваши долгие разговоры с Серёжей мешают нам». Я ответила, что Серёжа взрослый, сам решит, когда звонить маме. Лена посмотрела прямо, не стыдясь это её особая сила, во всём уверенность.
После того разговора звонки сына стали всё реже. Чувствовалось семейное давление, голос его становился всё более чужим. Он говорил коротко, ощутимо спешил. А Лена успешная, ездила в командировки, зарабатывала хорошо. Серёжа будто меньше становился в их паре.
Весной я пришла к ним без предупреждения встретил меня сын с лицом: будто пришла лишней. И я поняла больше так не буду, не надо никого ставить в неловкое положение.
Лето провела на даче, выращивала помидоры и огурцы, помогала соседке с внуками. Свои внуки, видно, не про меня: Лена говорила о карьере, ребёнка не хотела я и не спорила, научилась принимать.
В сентябре на Первомайском случайно встретила Катю. Иной человек: не робкая бывшая с плетёной косой, а уверенная, с короткой стрижкой, смеющаяся по-настоящему. Руководит своим делом проектированием интерьеров, собственную однушку купила. Вот оно пошла своей дорогой. А я до сих пор радуюсь, что из нашего дома ушла «без всего»… Чего стоила моя победа?
По дому шёл октябрь, Лена решила переезжают в Москву, там её карьерный рост, в Рязани тесно. Серёжа предложил сдавать квартиру, чтобы я присматривала за жильцами. «Подумаю», ответила.
Скоро зима. Галину Ивановну встретила на рынке, за чаем разговорились Галя сказала прямо: «А не жалеешь о Кате?» Я упрямо отмахнулась, но дома, шурша шагами по кухне, думала: неужели ошиблась? Катя ведь своё взяла не у нас, а у себя самой.
Под Новый год Серёжа с Леной зашли на час, пирог поели, шампанское поставили. Всё формально, как выяснение остатков традиций. Вечером снова тишина, в доме, в душе, во всех этих коридорах, где когда-то звучал смех.
Скоро переезжают. Квартиру оставят пустой, иногда будут приезжать. Сообщают мне будто уведомление прислали.
Дальше дни сливаются: магазин, дом, подруга иногда. В феврале набралась храбрости позвонила Кате, встретились в кафе на Первомайском. Простые слова: «Я была неправа». Катя спокойно, даже с благодарностью, выслушала, но ответила, что не держит обид. Мне облегчение не ей, себе. Хотя понимаю теперь: она ушла не ради квартиры и не потому, что не могла быть счастливой.
Вернулась домой. Весна наступает не сразу, шумит снег за окнами, март тянет за собой новые планы: поехать на рынок, купить семена, встретиться с Галей, просто поговорить.
Серёжа звонит так редко, что я пересчитываю дни между звонками. Вечером жду, а он не звонит закружены, сборы, переезд. Возможно, так и надо. Ни злобы, ни обиды.
Кошка соседки кричит за стеной: жизнь идёт своим чередом.
Открыла старый альбом: Серёжа мальчишкой, со мной оба улыбаемся так свободно, как уже никогда после. Позже он со своей Катей. Просто стоят вместе, держатся за руки. Не крепко, не навсегда просто держатся.
Катя уходила ровно и спокойно, без злых взглядов а я тогда думала, что это гордость проигравшего. Теперь понимаю возможно, она уже знала смелость идти вперёд, когда всё остальное рушится.
А у меня всегда было иначе важно было сохранить, удержать, выжить. Я считывала итоговую строку жизни, добивалась баланса. Только этот баланс сейчас: чайная кружка, кусок пирога, одинокая тишина в собственной квартире, и давно канувшие семейные праздники.
Я могла бы позвонить Галине Ивановне сходим куда-нибудь в выходной, будет повод выйти из дома. Весной, как только позволит погода, наведаюсь на дачу, приведу грядки в порядок. Сырые, холодные дни сменятся, а что дальше не знаю.
Пусть теперь молодая Лена заведует семейным праздником, пусть сын живёт далеко, в квартире, куда нет больше моего ключа. Катя идёт дальше, смеётся и строит своё, а я сижу на кухне за чаем. Что это победа или поражение?
Наверное, это и есть жизнь. Просто жизнь, где всё привыкает и тянется за мартовским запахом талого снега.
Может быть, когда снова встречу Катю на улице, скажу что-нибудь настоящее, без старого страха и осуждения. Или не скажу ничего всё объяснено глазами, жестами и молчанием.
Главное, что жить дальше я тоже умею. Наук жить «дальше» у меня не отнять.
Утром снова встану, заварю чай, посмотрю в окно будет таять март. Может быть, с другой стороны города Катя делает то же самое. Просто смотрим в разные окна на одно и то же весеннее небо.
Мартовская ночь тихо укутывает наш город, а я ложусь спать спокойно, без побед, без поражений. Просто по-человечески.
