Что за внешний вид? Ирина Васильевна медленно скользнула взглядом по дочери, с укором задержавшись на юбке. Ты уже не девочка. В таком в общественных местах показываться неловко. Сколько раз повторять.
Светлана инстинктивно пригладила строгий подол. Юбка доходила почти до колен обычная офисная, куплена на прошлой неделе в «Рив Гоше» по скидке. Тогда радовалась: нейтральная, классика, ничем не выделяется.
Мама, что ты придираешься, Света через силу сдержала раздражение. Я так в банк хожу работать, между прочим.
Вот-вот! Люди смотрят, языки чешут Нынешняя молодежь В мои годы
Светлана не дослушала. Она знала все эти упреки: про скромность, про времена СССР, про то, как положено вести себя приличной девушке. Но в этот раз вместо возражения она выложила перед мамой плотный конверт с логотипом турагентства.
Смотри, мама
Ирина Васильевна тут же осеклась. Взгляд настороженный, пальцы сжались в кулаки.
Что ты теперь принесла?
Открой просто.
Светлана глотнула воздухом. Полгода никуда себе не позволяла тратиться ни на пирожное в булочной, ни на поездки на дачу. Всё ради этой путёвки. Тот самый санаторий под Львовом, о котором мама мечтала всю жизнь. Минеральные источники, лепные колонны, просторный номер всё для неё.
Ирина Васильевна вынула бумагу, скользнула глазами по строкам. Света ждала хоть объятия, хоть благодарный взгляд. Мама вместо этого отодвинула конверт, как будто испачканным оказался.
Опять решила все сама!
У Светы внезапно перехватило дыхание.
Мама, ну это ведь Львов! Ты всегда говорила
А фиалки мои кто будет поливать? Ты думаешь вообще? Три недели коту под хвост. Всё засохнет!
Я сама приеду, каждый день.
Ты работаешь, забудешь! Да меня там ещё капустой кормить будут, небось. Экономия, всё теперь экономия во всех этих новых санаториях
Светлана смотрела в лицо матери и сомневалась не шутка ли это? Полгода ни одной кофейни, ни одного кино всё в этот конверт!
Мама Там шикарный ресторан. Массаж, бассейн, лечебные прогулки
Прогулки передразнила Ирина Васильевна. Всё только умеешь по-новому называть, а по-старому спросить не можешь нужно оно мне или нет?
Светлана глядя в стол, глотала слезы, которые вот-вот готовы были навернуться. Она не ждала пышных слов, лишь этого простого «молодец» ради него всё терпелось годами.
Светлана опустилась на стул. Сил больше не было стоять. Взглянула на конверт, который мама отодвинула как ненужную бумажку, и молчала.
И климат там сырой Ирина Васильевна вновь заправляла на кухне скатерть, хотя та была идеально ровной. Давление у меня подскочит, а ты подумала?
Светлана не ответила. Впервые за много лет внутри нее поднималась странная, тихая холодная решимость не оправдываться.
И дорогу эту Сутки в поезде трястись Спина не выдержит! Мама уселась напротив. Вон, у соседки Насти муж пьёт, сама нервная, но мать ни на минуту не оставляет: и еды принесёт, и посидит.
Светлана рассматривала мамины руки с жирными синими прожилками, седые корни волос, морщинки у губ. Эти руки заплетали когда-то ей косички. Эти губы нашёптывали колыбельную Где всё это теперь?
Ты меня вообще слушаешь?
Слушаю, мама.
Не похоже! Сидишь, как изваяние, а я тебе правду говорю о жизни
Ирина Васильевна продолжала причитать: комнаты маленькие, соседи шумные, врачи глупые, кормят плохо. Света согласно кивала, а внутри разрасталась ледяная, полная пустота.
На стене старые куранты отмеряли минуты одну за другой Час, полтора. Мама набирала драматический темп, переходя от санатория к детским обидам: будто бросила её, будто забыла, будто одна совсем.
Ты понимаешь, как мне тут одной? Мама подняла подбородок. Ты просто хочешь меня сплавить куда подальше, чтобы жить спокойно, веселиться одна!
Мама, это подарок
Подарок?! Мама всплеснула руками. Подарок должен радовать! А это Это чтобы совесть свою успокоить! Матери, значит, мешаю жить, да?
Светлана медленно поднялась, заставила себя взять конверт в руки, будто защищаясь.
Ты права, мама. Тебе там будет неудобно. Я сдам путевку.
Мама прикусила губу. В её взгляде сверкнула испугавшаяся растерянность будто готовилась к долгой брани, а враг сам положил оружие.
Что-что ты сделаешь?
Сдам билет, верну деньги. Ты права: надо было подумать.
Света, положи на место конверт.
Зачем? Ты ведь не хочешь ехать!
Я не говорила, что не хочу! Я говорила, ты не спросила меня! Голос взлетел крикливо, на щеках вспыхнули багровые пятна. Всё всегда по-своему делаешь потому мне и плохо потом!
Светлана прижала конверт к груди, направилась к выходу. Сердце билось в горле, но твёрдость наконец появилась в походке.
Куда ты пошла? Света! Я с тобой говорю!
Мама, я устала.
Она устала! Мама выбежала за ней, схватила за локоть. Я же на тебя всю жизнь потратила! Без мужа, без копейки, одна тебя тянула! А ты так благодаришь?
Светлана посмотрела на её побелевшее от злости лицо, на дрожащие губы.
Ты же сама сказала не хочешь.
Я сказала, что ты не спросила!
Хорошо. Мама, хочешь поехать во Львов?
Мама чуть не задохнулась.
Ты издеваешься? Ты специально доводишь? Робот ты, бессердечная! Положи на место, я подумаю ещё!
Светлана осторожно высвободилась, прижав конверт к боку.
Я позвоню тебе завтра, мама.
И прежде чем мама успела что-то выкрикнуть, захлопнула за собой дверь.
Проклятья и ругань настигают уже на лестничной клетке, прорываются сквозь закрытое дерево двери. Что-то про неблагодарность, упущенные годы, про то, что она Света ещё поплачет от одиночества. Но Светлана не остановилась, не оглянулась. Шаги уносили её вниз, мимо облупленных ящиков, мимо соседки-бабушки с сеткой в руках.
На улице лил мелкий дождик. Света зажмурилась, подставила ему лицо, вдохнула остроту влажного воздуха над асфальтом. Прохожие обходили, кто-то цокал языком, но Свете всё было никак не важно. Конверт всё ещё был с ней. Она впервые позволила себе подумать: «Может, съездить самой?» Львов, колонны, источники, ни слова упрёка за завтрак.
Она шла по пустым тротуарам, не зная, куда тянется. Остановилась вдруг у уютного кафе на углу. В окне свет, люди разговаривают тихо, за кружками чая. Света толкнула дверь, вошла.
Добрый вечер! официант приветливо улыбнулся. Вы одна?
Да, Света вдруг удивилась тому, что не сглотнула и не выдумала отговорку.
Села у стены, подальше от чужих. Расправила салфетку, открыла меню, машинально выбрала самый дорогой десерт запечённую грушу с ванильным мороженым. Бокал сухого красного: просто хотелось.
Мама бы сказала: «Вот расточительство, вот безобразие!» Света представила её губы, тяжёлый взгляд, всё это «в наши годы» и заказала.
Вино оказалось терпким и ярким на языке. Светлана сделала глоток, откинулась на спинку. Снаружи впервые покой: там, где всю жизнь был тревожный холод. Она вспоминала детство: классную четвёрку, за которую мама обиженно молчала неделю, филологию, на которую не поступала ради согласия дома, Диму которого любила, но ушла из-за маминых колкостей и упрёков.
Десерт таял во рту, а Света не помнила, когда в последний раз делала что-то по собственной воле, для себя самой: не потому что «надо», а потому что хотела.
Телефон в сумке загудел: семь пропущенных от мамы, голосовые. Света выключила звук.
Допила вино, доела грушу, попросила счёт. Оставила купюру в четыреста гривен с наценкой пусть будет приятно и вышла на пустую улочку. Дождь стих, над чердаками высыпали первые звёзды.
Светлана вдруг поняла: она уже сделала этот страшный первый шаг выбрала себя, впервые за тридцать лет.
