Предала память отца.
Любовь Григорьевна бродила по дворам уже почти час, хотя от дома до хлебного киоска было рукой подать, но этот вечер казался особенно тягучим и пустым. Возвращаться в свою однокомнатную квартиру не манило ничуть: там её ждал только кипятильник, присохший крошками стол, да жирный рыжий кот Барсик её единственный живой собеседник последние годы, если не считать телевизора, который она включала ещё на рассвете и не выключала до полуночи, чтобы хоть чей-то голос звучал, словно кто-то живой рядом.
Ноги у неё ныли, в старом суставе противно тянуло, дождь моросил назойливо, но Любовь всё равно завернула в сквер к детской площадке, где все качели были заброшены, а лавочки пропитались сыростью. Она присела на угол скамейки под облупленным бетонным грибком, глубже засунув озябшие руки в карманы старого драповый пальто, которому седьмой год шёл но зачем менять, если особой нужды нет?
Когда-то, с мужем Виктором, жизнь казалась совсем другой шумной, полной забот, даже слишком тесной, ведь в их хрущёвке подрастали сын Витя и дочка Алёнка. Теперь Витя давно обосновался в Киеве устроился на завод, развелся, снова женился своих детишек растит, особо не пишет, только к праздникам открытки присылает, да гривны иногда переводит на карту. Алёна, совсем молодая, укатила в Харьков выстроила карьеру, вышла за перспективного IT-работника, разъезжают в командировки, в отпуск мотают за границу о матери вспоминают в основном 8 Марта и на день рождения: консультируют «мам, держись, целуем», шлют пару фото с внуками, которые для Любови стали почти чужими, ведь в Киев или Харьков она не ездит стара, а они к ней «то смена, то кружок, то лагерь, то Испания».
Любовь горько вздохнула, провожая взглядом чёрную хитрую ворону, прыгающую по мокрой плитке в поисках крошек. Раньше казалось: дети опора, старость будет окружена их вниманием, звонками, да внуки будут бегать по квартире. Но в жизни всё оказалось прозаичней: Витька звонит раз в месяц, да и то невзначай, бормочет: «Мамочка, как дела? Всё у нас нормально, работы вповалку, дети болеют. Сам понимаешь, некогда». Алёна считает, что отправленная пара тысяч гривен на карту решает все её материнские потребности.
Пенсионные дни стали похожи на бесконечное кино без перемотки: с утра кофе и кашка, корм для Барсика, затем телевизор, обед опять телевизор, иногда короткая прогулка, ужин и снова воронка новостных сюжетов. Иногда она ловила себя, что разговаривает с экраном то одобряющим, то ругательным тоном. Барсик в такие минуты смотрел с осуждением одним янтарным глазом и лениво уходил под диван.
В этот вечер ей совсем не хотелось домой: там было пусто и душно. Так она и просидела на мокрой скамье, пока морось не стала крупнее. Только сильней закуталась, опустила на лоб вязаную сивую шапку.
Любовь? Любовь Григорьевна, окликнул кто-то сбоку.
Она вздрогнула, медленно подняв голову. Перед ней стоял высокий сухощавый мужчина в коричневом плаще и плотно натянутой кепке, из-под которой серебрились виски, а внимательные стальные глаза смотрели прямо Она сразу признала Геннадия Павловича, соседа из третьего подъезда: тоже ветеран со стажем, каждый вечер он гулял с тростью и заговаривал только дежурным «доброго вечера».
Ген, удивилась Любовь Григорьевна, вы чего в такой дождь? Простудитесь.
А вы здесь чего? с полуусталым смешком присел он рядом, аккуратно подкладывая под себя газету. Я из окна видел: сели и сидите уже второй час. Решил мало ли, плохо стало.
Да где там плохо, махнула она рукой. Домой не хочется. Так тоска берёт, хоть кричи, Ген.
О, мне знакомо, усмехнулся мужчина, вытаскивая из внутреннего кармана плоскую фляжку. Медовуха, пояснил, перехватив её взгляд. От тоски помогает, да и согреться. Хотите? Я вообще не пью, но иногда надо.
Она хотела отказаться, но вдруг пожалела себя и взяла флягу малюсенький глоток прожёг горло, потеплело даже в пальчиках.
Спасибо, тихо сказала она, возвращая. А у вас что? Жена вроде была
Была, Геннадий Павлович устало глянул в дождь. Уже третий год нет. Сыновья твои там один теперь во Львове, второй на Бровары перебрался ни времени, ни сил приезжать. Раз в полгода наведываются, воскресными звонками отделываются. А вы?
Я одна, сухо прошептала Любовь Григорьевна. Сын в Киеве, дочь в Харькове, звонят редко. Мужа схоронила давно.
Два одиночества, со вздохом кивнул пенсионер. Вот и сидим.
Дальше они молчали но не тяжело, а словно после долгого тёплого разговора, когда всё уже сказано, и можно просто помолчать вдвоём.
Любовь, вдруг признался Геннадий, неожиданно смутившись, я давно за вами приглядываю. Такая вы всегда аккуратная, укутанная, изныкаете по двору одна Хотел подойти, всё не решался, а тут знак! Сидите под дождём так больше судьба, чем случайность.
За мной следили? удивилась она, то ли смущённо, то ли с облегчением.
А что ещё делать? беззлобно усмехнулся Геннадий. Смотрю, идёте спокойно на сердце становится. Если вас нет начинаю переживать.
Она впервые за долгое время улыбнулась стало тепло и легко.
А давайте вместе гулять, вдруг предложил он. По двору-то вдвоём легче, что вы.
Только если от ворон защитите, смеясь сказала Любовь, ощущая, как впервые за много месяцев будто с души тянет тяжесть.
И от ворон! пообещал Гена.
Так всё у них и началось. Они встречались теперь почти каждый вечер, если не лил проливной дождь, и шагали неспешно по аллее за домом. Геннадий оказался бывшим инженером на украинском заводе, на пенсии увлёкся историей, писал заметки в местную газету. Любовь, в прошлом бухгалтер, истории не знала, но слушать умела. Он с удовольствием рассказывая про свои чертежи, а она про дачу, которую строили с мужем, а потом за бесценок продали, потому что детям не нужна.
Дома и она изменилась: теперь варила борщ не только для себя, иногда встречала Гену прямо в кухне. Пекла булочки и даже Барсик стал ласковей, крутился у ног, чувствовал перемены.
Месяц спустя Геннадий остался у неё ночевать: разговорились, засиделись за чаем, огляделись а за полночь! Она смущённо предложила диван.
Не стесню? он с надеждой смотрел.
Да ну что вы, Гена. Одной скучно.
С той ночи жизнь переменилась. То он у неё ночевал, то всё чаще оставался на неделе. Притащил тапочки, зубную щётку, потом приволок чемодан с рубашками. Утром она просыпалась с мыслью, что теперь у неё вновь тепло и по-настоящему есть для кого жить.
И только мысли о детях не давали покоя. Любовь никак не решалась сказать Вите и Алёне о Геннадии Павловиче знала: отец был для них святым, а она будто предаст его, если вдруг решится на счастье.
Он не настаивал: Дети твои дело твоё, Лёба, говорил. Как готова будешь расскажешь.
Приближался день рождения. Неожиданно Витя написал: «Мамочка, мы всё решили, приезжаем втроём с семьями, жди!» Любовь сначала обрадовалась, а потом совсем растерялась: что делать с Геной? Просить уйти или познакомить? Сердце рвалось от тревоги.
Вечером сказала Геннадию:
Детвора едет на три дня. Мне как быть?
Он грустно кивнул: Познакомишь, Лёба. А если страшно могу уйти к себе на время.
Нет, Гена, не так! Просто дайте поговорить, чтобы не сразу вас видели. Поймут не сразу.
Он долго молчал, потом только вздохнул:
Я для тебя кто, Люб? Полгода души не чаю, а ты хочешь, чтобы меня прятали?
Не прятать просто перетерпеть чуть. Я боюсь за детей.
Боюсь, потом и не решишься, сказал он тихо. Ладно. Соберу вещи, Лёба. Я люблю тебя, но быть кем-то, кого скрывают, не хочу.
На следующий день Геннадий съехал. Квартира сразу потемнела всё казалось пустым, даже Барсик скулил у двери.
Дети явились в субботу. Любовь суетилась, накрывала стол, вся дрожала в шкафу лежали тапки Гены. Вечером позвала Алёну и Витю на кухню.
Деточки, слова не шли, руки тряслись. Хочу с вами серьезно поговорить У меня есть близкий, очень хороший друг, Геннадий Павлович. Мы давно уже вместе.
Пауза повисла, как в церкви.
Витя вздрогнул: Ты что, мам? Какой ещё друг? В нашей квартире?
Мам! бросила Алёна ледяным голосом. Ты ну ты подумай, сколько тебе лет?!
Шестьдесят шесть!
В твоём возрасте разве личная жизнь нужна? Витя едва сдерживал крик. Ты предала память отца! Это его квартира!
Я не предала! вырвалось у неё полу-шёпотом. Просто мне одиноко. Имею право на счастье!
Счастье, скривилась Алёна, а на нас тебе теперь плевать? На отца тоже?
Я не плевала, бормотала мать, я и вас люблю, и себя хочу не хоронить заживо!
Всё, решение или мы, или твой этот, Витя встал. Если будешь с ним забудь о нас!
Алёна кивнула: Прости, мама, но это унизительно.
Любовь осталась одна на кухне лицо залито слезами, скатерть вся в пятнах от соли. Она думала: ну почему мне приходится выбирать между теми, кого люблю? Ночью не спала, тискала Барсика.
Утром Витя с Алёной объявили уезжают. Подарки оставили в прихожей.
Любовь провожала их опустошённая. Потом целый день сидела в кресле, не включая телевизор. Барсик жалобно терся у колен.
К вечеру всё же решилась набрала Гёнке:
Гена нет, не приходи больше. Не получится у нас.
В трубке помолчали.
Они так сказали? голос его был сдавленным.
Да, почти шёпотом.
Люб, а себя ты спросила? Ты уверена, что это правильно?
Нет наверное, неправильно, прошептала, но не могу иначе. Прости.
Она положила трубку, по щекам текли слёзы.
Прошло два месяца. Всё потемнело. Барсик часто выглядывал в коридор, ждал, когда появится «друг». Дети звонили всё реже, чаще фотографиями внуков «отметятся», будто выполняя долг.
Однажды соседка тётя Маша из пятого этажа в лифте заговорила:
Любочка, что с Геннадием случилось? Нету его, болеет поди?
Любовь вздрогнула.
Не знаю тихо ответила.
Ходит еле, похудел. Один совсем, покачала та головой.
Вернувшись домой, Любовь долго не решалась но всё-таки набрала номер.
Гена ты как?
Живу, отозвался он с хрипотцой. Всё так, как ты решила.
Я глупая сейчас приду! Она почти побежала в соседний подъезд.
Он похудел, поседел, глядел с тоской. Она обняла его, горячо, как никогда:
Гена, ты мне нужен. Пусть хоть мир рухнет детей я больше боюсь потерять себя, чем быть одинокой. Прости меня, дура старая.
Лёба голос его едва слышен, взгляд счастливый.
В ту ночь она осталась с ним. Утром, решившись, позвонила Вите:
Решила. Я буду с Геннадием Павловичем если не примете, значит так. Но вам командовать мной больше не позволю.
Повисла тишина, потом сын бросил: Мам, ты не права. Но делай как хочешь.
Через неделю Алёна сбросила сообщение: «Мама, как тебе легче живи. Но про Геннадия нам не рассказывай. В гости приезжай когда захочешь».
Любовь знала не приняли, но смирились и приняли её право. А главное Барсик мурлыкал у ног у Гены, на плите готовились голубцы, и телевизор шумел в углу, но им было что сказать друг другу без всяких ведущих.
Ген, давай на выходных голубцы на пару закрутим? Я капусты купила.
Давай, Лёба, и в голосе у них обоих зазвучала благодарная нежность.
