Слушай, Маня, а ты вообще когда-нибудь думала найти свою родную маму?
Я когда это услышала, чуть не выронила все бумаги, что только с работы притащила. Стою на кухне, сортирую документы такая гора, волосы дыбом, стараюсь не раскидать их по всему столу, а тут Гришка с этим вопросом… Я аж замерла, дышу и не понимаю, зачем ему это в голову взбрело вообще. Чего я должна кого-то искать? Да она же собственноручно всю мою жизнь наперекосяк пустила!
Да никогда в жизни! отвечаю ему, стараюсь, чтобы голос был как у начальника отдела. Совсем странная идея. Зачем мне это вообще надо?
Гришка поглядел на меня, смутился аж, рукой волосы свои растрепал, зубы сжал странно, будто пожалел уже мол, куда лезу.
Просто, мнётся, слышал много, что многие из детдомов потом родаков ищут Мол, если захочешь, я тебе помогу. Честное слово.
Я только головой покачала. Всё внутри сразу сжалось, как будто кто-то руками мне грудную клетку сжал. Помолчала, потом выдохнула и говорю твёрдо:
Нет, не нужно. Даже думать об этом не хочу. Я эту женщину давно похоронила в памяти. Простить невозможно.
Понимаешь, я не могла по-другому сказать. Всякое своё рассказывать даже любимому человеку не моё. Подхватила документы и вроде как занялась важными делами, чтобы не мусолить эту тему.
А Гришка поначалу хотел продолжить, но, видимо, понял бесполезно. Он вообще маму идеализировал, знаешь ведь, какой он. Для него мать чуть не святая, неважно, какая она. Вот родила и всё, вечная благодарность. А у меня эти понятия… Сама понимаешь, какая у меня была мамочка.
Мне вон как-то лет в двенадцать только хватило смелости подойти к Наталье Сергеевне, директору приюта, и спросить: «Почему я здесь вообще? Мама умерла, что ли, или прав лишили? Или ещё что стряслось?»
Наталья Сергеевна тогда такая строгая, но добрая, всегда детей жалела. Она так посмотрела на меня, прям взглядом обняла, сказала: «Садись.» Я чуть ли не на шпагат села от этой тревоги.
Маня, тебя к нам привели случайные люди. Ты одна шла по улице, осенью, холодно, в лёгком пальтишке и в резиновых сапожках. Тебя нашли на вокзале, на скамейке сидела. Мать посадила, а сама и след простыл. Потом выяснили: уехала в электричке по работе, а тебя бросила типа, мешала ты ей. Несколько часов на холоде, вот и попала в больницу тогда.
Сидела я у неё в кабинете, пальцы вцепились в край стула, а душа будто где-то не здесь. Представь: мать сама всё это сделала.
Ну а что же с ней потом? Нашли её? спрашиваю.
Да, говорит Наталья Сергеевна, нашли. Судили. Она сказала: денег не было, а тут шанс заработать, а ребёнка нельзя с собой. Вот и всё.
Слушала я то всё, а внутри финита: ни прощения, ни контакта не будет. Невозможно это простить, понимаешь? Не объяснить потом ребёнку: «Извини, работала я.» Можно ж было хоть официально в приют сдать хоть как-то оставить шанс! Нет. На улице, среди чужих, в холод и одиночество.
Я это к чему Я с каждым годом чётче осознавала: искать или разговаривать ей больше нечего. Я не только не смогла бы простить попыток даже не будет. Какой нормальный человек простит такое?
Ну, слушай дальше.
**************************
Однажды Гришка со школы прямо сияет, глаза горят, весь на эмоциях:
Маня, сюрприз для тебя! Быстрее! аж подпрыгивает на месте.
Я думаю: ну неужели грамоту выдали или кота где-то подобрал? Стою, чай остывший в руках держу, гадаю чего бы. Ну зовёт пошла, на всякий случай пальто схватила.
Идём в сквер у метро, смотрю сидит на скамейке женщина. Одетая, как любая обычная тётя: пальто аккуратное, шарф, сумка. Вроде бы лицо мне знакомо, но где и когда не помню. Может, соседка Гришкина или его училка?
Гришка прям пулей к ней:
Маня! Я нашёл твою маму! Как тебе? Ты счастлива?
Я остолбенела. Очень медленно доходит: это же мама. Моя. Словно в зеркало посмотрела на себя лет через сорок.
Женщина аж руки раскинула:
Доченька, ты такая красивая стала!
Я шаг назад сразу. Всё лицо стало ледяным, нутро скрутило, даже согреться не могло.
Это я, твоя мама! Я искала тебя, думала о тебе каждый день
А Гришка ещё гордится:
Я всё сделал ради тебя! Ой, и базы, и архивы звонили, и нашёл! Восторг! Ура! и улыбается как пятнадцать тысяч рублей на полу нашёл.
Не успел договорить как у меня рука сама выстрелила, дала ему такого леща Слёзы на глазах, обида такая, что хоть вой. Я ему столько раз говорила не надо мне про неё! Не хочу, не буду, не могу!
Ты что ошеломлённо хватает щёку. Я ж для тебя!
Я молчала, думала: Ты, что, вообще меня слышишь?
Мама эта, Людмила Петровна, не знала, что сказать, губы дрожали.
Я денег не зарабатывала, ты болела, страшно всё было Но я бы обязательно забрала тебя потом! Всё бы наладилось, честно
Ну и тут у меня всё сорвалось.
Забрала бы меня? Куда, с кладбища? отвечаю так же ровно, без слезливости. Можно было оформить отказ, хотя бы по-человечески. Или в больнице меня оставить, если я болела. На улице нельзя! Не в холод одной, без еды, без защиты!
Гришка мне руку берёт, будто хочет успокоить.
Маня, всё это в прошлом Родня важна, надо мириться, втолковывает. Я о свадьбе думал: вдруг родственников найдём, будет по-настоящему.
Я ему:
Я уже пригласила, кого надо. Наталью Сергеевну директора, Юлию Аркадьевну воспитателя. Они для меня и родные, и близкие, и мамы. Только им спасибо за всё.
Рванула, ушла сразу из того сквера быстрее нужна была свежая голова. Всё внутри, как ливнем смыло.
Ничего я от него не скрыла всю правду, какую могла, рассказала. Не драму разыгрывала, а как есть. Он слушал и делал вид, что понимает а потом вот так
Он мне потом пишет, звонит, голосовые кидает, злой уже:
Маня, истрофишь! Делал же для тебя, а ты всё взрываешь. Неблагодарная!
Следом второе:
Я всё решил. Людмила будет на свадьбе, точка. И детям твоим будет бабушка, и не спорь тут.
Смотрю на экран, думаю: вот и приехали. Открываю сообщения коротко пишу: Свадьбы не будет. Не пиши и не звони, ни ты, ни она мне не нужны.
Засветилась галочка ушло. Захожу тут же в контакты: номер бывшего жениха в чёрный список.
И так спокойно стало! Вот правда. Тихо, ни одного уведомления, будто все проблемы хоть на час оборвались. Может, потом буду жалеть а сейчас иначе нельзя было. Вот так вот, подругаСела я тогда на лавочку у подъезда, вдохнула прохладу вечера пусть осень, зато воздух чистый, не такой тяжёлый, как на душе было всё это время. Смотрю на тёмное небо между домами и впервые за долгое время тишина такая разлилась внутри. Ни разочарования, ни боли, только приятная пустота и лёгкость, как будто отпустила грузы с плеч.
Телефон звенел ещё не раз: номера чужие, сообщения злые или умоляющие ничего не тронуло. Я поняла наконец, что прошлое не имеет власти надо мной, если я сама его не пускаю за порог. Семья это не те, кто тебе родился, а те, кто поднял, согрел, кто был рядом тогда, когда больше никто не хотел.
На следующий день я сама позвонила Наталье Сергеевне. Пригласила к себе: просто чай попить и посидеть не говорить про то, просто быть вместе. Она пришла, принесла пирог, как всегда, с малиной. Юлия Аркадьевна пришла чуть позже, немного застеснялась а потом смеялись мы все втроём до слёз, перелистывая старые фотографии.
Кто там засыпал моё детство, кто его решил прервать неважно. Я выбрала своих, выбрала любовь и благодарность, а не прощение, которое мне не под силу. Иногда счастье это сказать решительно нет, когда все ждут согласия. А ещё самому выбрать, кто для тебя станет настоящей семьёй.
В этой тишине и смехе у кухонного стола я вдруг поняла: да, жизнь обошлась со мной жёстко, но именно благодаря этому я научилась быть по-настоящему верной себе. Я больше никому не позволю решать, что для меня важно.
А главное впервые за много лет я почувствовала себя не чужой и не оставленной, а по-настоящему дома. И это значило больше, чем любое воссоединение по крови.
