Вот эту вазу тоже забери, сказала Валентина Сергеевна, даже не обернувшись.
Стоит она посреди просторной гостиной в своей квартире в центре Москвы, смотрит на полки, как хозяйка в лавке всё своё, родное, давно подсчитано. Взгляд тонкий, чуть прищуренный, будто выбирает нечто важное, хотя давно решила.
Какую вазу? спросила Кира, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Она кашлянула и повторила:
Валентина Сергеевна, вы про какую вазу говорите?
Да вот же, синяя, которая стоит в углу. Мы с Игорем её из Праги привезли в девяносто восьмом. Фамильная вещь.
Кира посмотрела на вазу. Они с Игорем купили её на третью годовщину свадьбы тогда, помнишь, были в маленьком антикварном магазинчике на Малой Садовой в Питере. Продавец бородатый, по-русски почти не говорит, всё больше на каком-то ломаном чешском, Игорь рассмеялся, кивнул, как будто всё понял, потом они зашли на чай, и Кира обожгла язык, и потом обе долго смеялись с Игорем.
Не фамильная она. Мы её вдвоём купили. В две тысячи девятом, сказала Кира спокойно.
Кирочка, Валентина Сергеевна наконец к ней повернулась, и вот этот голос включился, терпеливо-разъясняющий, «ты не понимаешь, я взрослый, я знаю». Давай без лишних эмоций. Ты же понимаешь, что всё здесь, обвела она рукой комнату, куплено на деньги нашей семьи.
Нашей с Игорем, упрямо повторила Кира.
Ты хозяйством занималась, Игорь зарабатывал. Мы с отцом ему помогали, когда могли. Все делали, кто как мог.
Игорь стоит у окна, смотрит вниз на Москву двадцать третий этаж, всё, как игрушечное: машинки, деревья в Тверском парке, люди. Он молчит.
Кира смотрит ему в спину эту спину, до боли знакомую. Как он сутулится после работы, родинка под лопаткой, дыхание, когда притворяется спящим. Десять лет жить вместе. Сейчас вот он там, она здесь а мама его собирает их жизнь по коробкам.
***
Квартира, конечно, шикарная. Кира даже сердясь понимала: потолки выше двух с половиной метров, стеклянные стены с видом на Москву-реку, паркет из американского ореха, по которому нельзя на шпильках топать. Кухня из немецкого салона, про которую Валентина Сергеевна любит рассказывать, что сама заказала. Люстра в гостиной будто каскад льда, блестит.
Восемь лет тут Кира прожила и всё равно своим домом так и не стала квартира. Не то чтобы неуютно, просто слишком всё делалось на показ. Всё как с обложки журнала, всё к месту и дорого, но не по душе ей. Выбирала всё свекровь по каталогам и спискам.
Как въехали, Кира принесла в спальню глиняный горшок с фиалкой, с рынка, за сотню рублей. Через неделю Валентина Сергеевна его выкинула: не вписывается в стиль. Кира промолчала. Игорь тоже. Это был первый раз. Потом таких раз было ещё много.
***
Грузчики пришли ровно к десяти. Два молчаливых мужика с тележкой, клейкой лентой и серьёзными лицами. Валентина Сергеевна с ними встретилась, чек-лист в руке. Там всё было под номерами: Гостиная: диван кожаный серый, журнальный столик мраморный, торшер латунный две штуки… Кира глянув на его начало, ушла на кухню. Включила чайник просто чтобы руки занять.
Игорь зашёл следом.
Кира…
Что?
Ты как?
Она на него посмотрела лицо любимое, только виноватое, брови сведены, избегает взгляда.
Да нормально, отмахнулась она. Чай будешь?
Кира…
Просто скажи, пить будешь или нет?
Буду.
Она две кружки достала те, что купили в Амстердаме: белые с зайчиками. Совсем ни к чему в этой глаженой кухни, как Валентина Сергеевна не раз говорила. Этот ширпотреб. Вот за это-то Кира их и любила.
Стоят молча, пьют чай. Из гостиной шуршание скотча, голос Валентины Сергеевны.
Она не может всё это забрать, вдруг тихо Кира сказала. Диван мы с тобой вместе взяли. Торшеры я сама в Леруа выбрала. Картины в спальню я из Флоренции тащила, на свои деньги.
Я с ней поговорю.
Ты это сегодня уже раз пять говорил.
Он молчит, смотрит в кружку.
Игорь, сказала она устало, тон стал чужой, плоский. Я не о диване. Мне не мебель нужна. Просто хочу, чтобы ты здесь был. Рядом. Просто был один раз.
Он поднял глаза.
Я здесь.
Нет, качнула головой. Ты всё равно у окна.
***
Валентине Сергеевне шестьдесят четыре, и она из тех, кто всегда занимает чуть больше воздуха, чем нужно. Не потому что злая скорее, знает, как должно быть, и не терпит лишнего. У неё всё по полочкам что соответствует, а что ну никуда не годится.
Она Игоря своего любит, Кира никогда не сомневалась. Только любви этой столько и она такая плотная, что никому места не остаётся. В первый год Кира старалась сблизиться на обеды звала, шарф дарила, рецепты спрашивала. Шарф был отложен: Кожа чувствительная. На второй год дистанция. Вежливо, без истерик. На третий поняла: её границы тут никого не волнуют. Дальше перестала считать.
***
Игорь Юрьевич! позвала из комнаты Валентина Сергеевна. Иди, по картинам нужно решить.
Он поставил кружку. Кира наблюдает хрестоматийный шаг: чуть ускорился, плечи сжались готов бежать на первый зов.
Сколько раз за десять лет он так шёл? По голосу. По звонку.
Нет, она давно уже не злится. Это больше не злость просто усталость, когда ничего не осталось.
В гостиной: Вот эту забираем, она из «Форта», дорогая вещь… Игорь что-то бормочет в ответ.
Кира домыла посуду, поставила в сушилку. Потом ушла просто так в спальню, не потому что нужно, а чтобы не слышать, как делят её жизнь по инвентарному описи.
В спальне тихо, солнце на кровати полосами. Не решили ещё, кому достанется кровать. Наверно, Валентина Сергеевна уже решила.
Кира села, провела ладонью по покрывалу нежно-голубому. Как выбирала помнит: одно не маркое, другое это небесного цвета, неуместное. Взяла голубое. Игорь удивился, но промолчал. Это покрывало, пожалуй, самый непрактичный, но самый свой поступок Киры за все эти годы.
***
Антресоль она открыла почти случайно просто искала старую сумку, которую хотела забрать. И тут увидела картонную коробку. Старая, драная, надпись маркером: Наше.
Села на кровать, открыла.
Два билетика в кино выцветшие, старые. Амели, конечно. На третьем свидании смотрели. Игорю не понравилось говорил тогда, а спустя три года признался: Наоборот, стеснялся.
Дальше открытка из Барселоны, медовый месяц, подпись Игоря: Люблю тебя дольше, чем Гауди строил собор. Она тогда рассмеялась Ты тоже семьдесят три года любить будешь? Постараюсь.
Сейчас ему сорок ей тридцать восемь. Десять лет вместе. Шестьдесят три типа ещё остались.
Потом маленький магнит Эйфелева башня. На Арбате покупали. Валентина Сергеевна сняла с холодильника: Безвкусица.
Пластиковый браслет Участник, какой-то корпоратив, оба пьяные танцевали.
Засушенный цветок не помнит точно, но вспоминается луг, утро, машина. Три ракушки с пляжа под Джубгой. Салфетка, на которой в крестики-нолики играли в кафе.
Все эти вещи дешёвые, незначительные, ни в каком списке не значатся.
Сидит Кира на мягком покрывале, держит зефирную салфетку в руках, а в груди что-то начинает горячо разжиматься.
Не плачет. Просто дышит, в гостиной шуршит скотч, и Валентина Сергеевна там про бокалы объясняет грузчикам.
***
Игорь зашёл в спальню тихо, как будто случайно.
Что это?
Посмотри.
Взял в руки билеты, открытку.
Кира смотрит, как меняется его лицо.
Амели… Я тогда врал, что не понравилось.
Я знала.
Сел рядом, взял браслет.
Это корпоратив у Серёги был. Пятнадцатый год.
Да.
Ты тогда туфлю потеряла.
А ты нашёл…
И назвал тебя Золушкой.
А я тебе сказала, что на принца не тянешь.
Он улыбается так, как не улыбался уже давно по-нормальному.
И правда.
Зашумело в гостиной, Валентина Сергеевна недовольно: Осторожнее!. Грузчик: Извините.
Игорь, прошептала Кира, почему мы здесь? Не в комнате вообще. Почему всё это так?
Он крутит ракушку. Молчит.
Не знаю, честно ответил наконец.
Знаешь, беззлобно сказала она.
Он положил ракушку назад.
Я просто трус.
Кира смотрит на его любимый, знакомый профиль.
Я знаю.
Должно было быть иначе.
Да.
Я много раз должен был…
Да, Игорь.
Впервые за сегодня смотрит ей прямо в глаза.
Я всё помню. Всё, что тут, кивнул на коробку. И билеты, и трдельник, и ракушки, и как ты хотела фотографию в рамку, а я сказал, что это китч, ты обиделась, а потом мы купались ночью…
Хватит.
Почему?
Потому что больно.
Молчит.
Мне тоже, говорит тихо.
***
В проёме появляется Валентина Сергеевна.
Игорь, там договариваться нужно…
Увидела коробку, увидела их рядом.
Что это?
Наше, отвечает Игорь.
Всякая ерунда, мусор! Надо выбросить.
Мама…
Тут билетики какие-то, бумажки.
Мама, и голос другой. Спокойный, не просящий.
Она смотрит.
Что?
Выйди, пожалуйста.
Пауза.
Игорь, грузчики ждут, время…
Мама. Выйди из комнаты.
Тишина звенит, Кира смотрит в пол.
Ладно, говорит Валентина Сергеевна сухо. Когда всё решите позовите.
Шаги.
Ты первый раз сделал это, тихо сказала Кира.
Что?
Ее попросил выйти.
За десять лет.
Я знаю.
Почему сейчас?
Наверное… потому что увидел эту коробку. И понял: диван просто диван. А тут настоящее наше. Всё, что по-настоящему осталось.
Она смотрит долго.
Красиво говоришь, Игорь.
Я не хочу красивых слов.
Дай сказать красиво, но я устала от красивых слов. Ты всегда был мастером объяснять, почему и как но объяснить и сделать разное.
Я знаю.
Нет, не знаешь. Думаешь, что знаешь. Потому что если бы знал, твоей мамы сейчас не было бы здесь с её списком. Она пришла и составила что наше. Понимаешь?
Я всё исправлю.
Прямо сейчас?
Да.
Поздно. Надо было ещё тогда когда она выкинула мой цветок. Или когда мебель переставила в спальне. Или когда борщ неправильно готовила. Или когда…
Кира.
Или когда три года назад сказала, что детей рано заводить, что надо на ноги встать, и ты согласился. Мне было тридцать пять…
Замолчала.
Это была самая сильная боль, сказала она еле слышно.
Игорь не двигается, лицо открытое, беззащитное.
Я знаю.
Не надо объяснять.
Хочу.
Не сейчас.
Закрыла коробку.
Эту коробку я забираю.
Хорошо.
Остальное оставь.
А куда ты?
К Маринке. Потом, может, комнату сниму.
Кира…
Что?
Не уходи.
Она встала, взяла коробку оказалось, как пушинка.
Я ухожу из квартиры. Не от тебя. Я никогда не хотела тут жить просто привыкла делать вид, что хотела.
Уйти можно вместе.
Она остановилась.
Что?
Он стоял прямо.
Я хочу уйти вместе. Мне этого всего не надо. Ты и эта коробка вот всё.
Она смотрит внутри одновременно появляется страх, надежда, усталость, чего даже не придумать словами.
Тебе сорок, медленно произнесла она. Если уйдёшь со мной твоя мать…
Знаю.
Будет в бешенстве.
Знаю.
Ты готов?
Возможно, нет. Но если не сделаю сейчас потом себе уважения не останется.
Пауза.
Это другой разговор, сказала она.
Другой?
Да. Это не верни меня обратно. Это пора себя уважать. Одно без другого не бывает.
Наверное.
***
В гостиной Валентина Сергеевна переговаривается с грузчиками. Когда они вошли, повернулась. Посмотрела на коробку у Киры, на лицо сына.
Всё?
Мама! Стоп.
Что стоп?
Всё тут, рукой по гостиной, диван, торшер, полки, забирай. Всё. Я не претендую.
Ты что…
Можешь забрать всё. Мне только эта коробка нужна и Кира.
Ты сумасшедший, тихо ответила она.
Может быть.
Это неразумно!
Мама, спокойно подошёл к ней. Я тебя люблю, но жить больше не могу так. Это не жизнь это проект. Я не проект.
Долго молчала.
Пожалеешь.
Может быть. Но хочу пожалеть о своём выборе.
***
На улицу они вышли около двух. Кира с коробкой, Игорь с сумкой и ноутбуком.
В лифт слово не проронили. Зеркало, отражение двое взрослых, уставших, коробка, сумка.
Внизу мимо консьержа, мартовская Москва. Мокро, холодно, запах весны, асфальта, чьей-то шаурмы.
Остановились на тротуаре.
Куда? спросил Игорь.
Я к Маринке.
Я не могу к Маринке.
И не надо. Хочу идти туда, куда ты.
Кира смотрит люди снизу оказались настоящими, не игрушечными.
У нас квартиры нет.
Знаю.
Денег мало, всё заморожено пока.
Есть что-то, мама не знает.
Нам хватит только на временное что-то. Маленькое и некрасивое.
Лишь бы без кухни люкс.
И слава богу.
Она посмотрела в глаза впервые за долгое время он выглядит почти спокойно.
Это не конец, сказала Кира. Всё только начинается: суд, твоя мама, куча всего.
Я не уверен, что мы справимся.
Я тоже не уверена.
И всё равно?
Всё равно.
Кира поправила коробку несколько билетов, открытка, магнит, браслет, цветок, ракушки, салфетка.
Всё, что осталось от десяти лет, и всё, что важно.
Тогда пошли, сказала она.
И пошли по обычной Москве, в обычный весенний день, вдвоём с одной коробкой и одной сумкой. Где-то вверх и назад осталась квартира с паркетом, кушеткой и люстрой. А они шли, не зная, правильно ли, вообще ничего не зная, кроме одного: он рядом, и коробка в руках, и запах весны, когда холод уже не навсегда.
Игорь, сказала Кира на улице.
Что?
Помнишь, как мы ракушки собирали?
На Чёрном. Для рамки.
Ты сказал, китч.
Китч.
Я всё равно сделаю.
Лишь бы был дом, куда вешать.
Найдём, сказал он.
Кира ничего не ответила. Только шла рядом, держала коробку и думала: иногда найдём это не обещание, это просто слово. Но иногда и слова всё, что есть, чтобы сделать ещё шаг. И ещё.
