Когда меня, Оксану Рогову, выносили из роддома в Харькове, акушерка сказала матери: «Батюшки, крупная! Богатырша вырастет». Мама промолчала. Уже тогда она смотрела на меня так, будто я чужая не её дочь.
Я не стала никакой богатыршей. Я стала лишней. Такой, знаете, вроде бы родили, а что со мной делать никто не знал.
Опять твоя странная дочка в песочнице всех детей распугала! кричала тётя Лида с балкона второго этажа, вечная активистка и главная сплетница двора.
Мама только устало бросала в ответ:
Не нравится не смотрите. Она никого не трогает.
И правда, я никого не трогала. В детстве была неуклюжей, с поникшей головой, руки длинные, тяжелые никогда не знала куда их деть. В пять лет я молчала, в семь едва лепетала, а когда, наконец, заговорила, у меня был жёсткий, почти мужской голос.
В школе меня посадили на последнюю парту, за спинами всех. Учителя только вздыхали и качали головой:
Рогова, ты меня слышишь вообще? спрашивала Алла Васильевна, наставница по математике, громко щёлкая указкой по доске.
Я кивала. Слышала, но не видела смысла что-то отвечать. Всё равно поставят «трояк» для отчётности, и свободна.
Одноклассники меня не били побаивались. Я была крупноватая, рукастая. Но и подружиться никто не хотел. Обходили стороной, как грязную лужу, загибая в другую сторону, будто чего-то опасного.
Дома было не легче. Когда мне исполнилось двенадцать, появился отчим. Сразу дал понять:
Когда я с работы чтобы её духу тут не было. Жрёт много, пользы мало.
И я исчезла. Слонялась по недостроям, сидела в сырых подвалах. Научилась быть незаметной, сливаться с кирпичом и бетоном, становиться тенью.
В тот вечер, когда всё резко поменялось, моросил затяжной осенний дождь. Мне было пятнадцать, я сидела на бетонной лестнице между пятым и шестым этажом нашего подъезда. Возвращаться домой нельзя у отчима гости, значит крик, табачный дым и, возможно, тяжелая рука.
Из скрипящей двери напротив вышла Марфа Андреевна. Женщина лет шестидесяти пяти, прямая, выправка словно у военной всем казалась странной: не сидела на лавочках, не судачила про курс гривны и всегда ходила с гордо поднятой головой.
Она посмотрела на меня не с жалостью, не с презрением, а как мастер смотрит на редкий затейливый инструмент, думая можно ли его починить?
Чего сидишь-то? спросила строго.
Я вздохнула.
Просто…
Кошки просто родятся, нахмурилась она. Есть хочешь?
Я кивнула. Вечно голодная. Дома в холодильнике мышь повесится, а расти надо.
Ну так чего ждёшь? Я дважды приглашать не стану.
Я поднялась, неуклюже, как медведица, и поплелась за ней.
У Марфы Андреевны была квартира не то что у всех. Книги стояли повсюду, и на полу, и даже на табуретах. Пахло старой бумагой и чем-то мясным.
Садись, кивнула она. Мой руки, хозяйственное мыло вот тут.
Я подчинилась, вымыла ладони, стёртых, в мозолях. Она подала тарелку с жареной картошкой и тушёной говядиной настоящей, с крупными кусками. Не вспомню, когда последний раз ела такое, а не колбасу по акции.
Глотала куски большими порциями, почти не жуя. Марфа Андреевна сидела напротив, подперев щеку и наблюдая.
Тише, еду не отниму, сказала она. Кушай медленнее, желудок спасибо скажет.
Я сбавила темп.
Спасибо, буркнула, вытирая рот рукавом.
Кому рукав придумали? фыркнула она и протянула мне бумажные салфетки. Ты совсем диковатая, что ли? Мать где?
С отчимом, буркнула я.
Поняла. Лишняя ты в семье.
Сказано было совсем спокойно, просто как «сегодня пасмурно» или «гречка опять подорожала».
Запоминай, Оксана, сказала она вдруг. Два пути у тебя. Либо пустишь жизнь на самотёк, будешь по подвалам добра искать быстро сломаешься. Либо возьмёшься за ум. Сила у тебя есть, а в голове ветер.
Я глупая, честно сказала я. Так в школе говорят.
В школе много что болтают. Там программы для обычных. А ты не обычная. С руками всё ясно, а вот с мозгом работать надо.
Я пожала плечами.
Завтра зайдёшь, кран на кухне течёт. Мне сантехника звать вредно для кошелька, сама боюсь, а тебе будет дело. Инструменты дам.
С того дня я стала захаживать к Марфе Андреевне чуть не каждый вечер. Первым делом делала ремонт: то кран, то розетку, то замок. Оказалось, я быстро схватываю не через ум, а будто чуя, как всё «дышит» и работает.
Марфа Андреевна не сюсюкалась требовала, учила строго.
Не так держишь! Кто отвёртку, как ложку, в руке вертит? Упор давай! изредка хлопала меня по рукам линейкой. Не больно обидно.
Давала книги не учебники, а биографии космонавтов, инженеров, путешественников, тех, кто выжил несмотря ни на что.
Читай, говорила. Заболтается мозг сгниёт. Поверь, миллионы таких, как ты, были. И выплывали. А ты хуже?
Я слушала и постепенно узнавала из обрывков её историю. Всю жизнь работала на машиностроительном в Кременчуге, муж умер рано, детей не было. После распада завода перебивалась переводами с немецкого и маленькой пенсией, не сломалась, не обозлилась. Жила одна прямая, строгая, без жалости.
Никого у меня нет, сказала она однажды. У тебя никого. Но конец ли это? Нет. Это начало.
Я не очень понимала, но молча кивала.
Когда мне исполнилось восемнадцать и нужно было идти служить, Марфа Андреевна пригласила на особый ужин стол с пирогами, вареньем и чаем.
Оксана, впервые полным именем, назад не возвращайся после армии. Пропадёшь. В Харькове ничего не изменится тот же двор, те же лица, та же тоска. Отслужишь езжай хоть в Днепр, хоть на шахты на Донбасс, но сюда ни ногой. Запомнила?
Запомнила, кивнула я.
Вот тебе, протянула конверт. Тридцать тысяч гривен. Всё, что смогла скопить. На первое время хватит. И помни: никому ты ничего не должна. Кроме себя самой. Стань человеком, Оксана. Не ради меня ради себя.
Хотела отказаться, но увидела её тяжёлый, упрямый взгляд и поняла это её последний урок. Приказ.
Я ушла.
И больше не вернулась.
Прошло двадцать лет.
Двор изменился тополя спилили, всё залили асфальтом под парковку. Скамейки железные, дом облупился, но держится, как старик, которому некуда.
К дому подъехал тёмно-синий джип. Вышла из него женщина в хорошем, невычурном пальто. Лицо строгое, кожа обветрена холодом, но глаза спокойные.
Это была я. Оксана Сергеевна, как звали меня сотрудники. У меня своё ремонтно-строительное предприятие в Запорожье. Бригада семьдесят человек, три крупных объекта. Репутация такая, что однажды даже пригласили консультировать чиновников.
Строила свою жизнь с нуля работала разнорабочей, бригадиром, училась по вечерам на инженера. Копила, рисковала, разорялась, снова поднималась. Тридцать тысяч, которые дала Марфа Андреевна, давно вернула каждый месяц отсылала ей немного, хотя она ворчала, что не нуждается.
А потом переводы вернулись назад. «Адресат не найден».
Я стояла во дворе и смотрела на окна пятого этажа. В квартире Марфы Андреевны было темно.
На лавке сидели новые бабушки.
Извините, спросила я одну, вы не знаете, кто живёт в двадцать седьмой? Марфа Андреевна?
Женщины забеспокоились.
Ой, дорогуша, так Марфа твоя одна шепнула: Заболела. Совсем слабая стала, память ушла. Квартиру на каких-то «родственников» переписала, а сама вроде бы под Житомир увезли. Соседка Нина слышала.
В Соловьевку, кивнула другая. Какие родственники, если была одна как перст?
Я сразу поняла, про что речь. В Донбассе такие схемы обманом отбирают жильё, «родственники» появляются из ниоткуда, старика вытесняют в деревню и доживай.
Где эта Соловьевка?
За Чугуевом, километров сорок.
Я сразу туда.
Соловьевка глухое село, заброшенное, три улицы, половина хат пустые. Дождь мыл дороги уже которую неделю, грязь колено.
Дом нашла быстро: низкая хата, забор валится, во дворе лужи. На крыльцо вышел лысый мужик в майке.
Тебе что, начальница? хмыкнул он. Потерялась?
Где Марфа Андреевна?
Чего пристала? Нет тут никого! попытался меня вытолкнуть, но я легко обошла его.
В доме сразу запахло сыростью и каким-то оцтом. Грязная посуда на столе, пьяный запах. В комнате на кровати лежала она истощённая, с растрёпанными седыми волосами, щеки впали.
Но это была моя Марфа Андреевна.
Глаза мутные, не сразу узнала. Я села рядом, взяла за руку.
Это я, Оксана. Рогова. Помните? Я вам все краны починила в Харькове.
Долго смотрела, потом узнала черты, и на глазах выступили слёзы.
Оксаночка, выдохнула. Вернулась… Думала, не доживу.
Вот теперь домой пойдём. Тепло будет. Книги я вам купила, мы будем читать вместе.
При выходе мужик попытался зарычать:
Куда её тащишь? Я ухаживаю, она мне дом написала! Документы давай!
Я лишь холодно посмотрела на него.
Ты об этом прокурору расскажешь. Всем правоохранителям. Захочешь рыпнуться вся улица услышит.
Он сник, даже отступил.
Заняло долгие месяцы экспертизы, бумаги, суды. Доказывали, что договор дарения был подписан, когда она уже не понимала ничего. Мужик оказался мошенником, впоследствии получил срок, квартиру вернули хозяйке.
Но Марфе Андреевне квартира была уже не нужна.
Я построила свой дом под Запорожьем деревянный, тёплый, с настоящей каменной печкой. Лучшие врачи, сиделка, простая, вкусная еда. Она поправилась, посвежела, снова начала осматривать книги на полках, сейчас уже в толстой оправе очков. Все та же строгая, требовательная.
Чего у вас здесь пыль стоит? Это дом или конюшня? ворчала.
Я только улыбалась.
Через год в доме появился мальчик из детдома Петя. Испуганные глаза, болезненно худой, рубашка висит мешком. Я привела его с одной из строек парень смышлёный, а жить было негде.
Вот, Марфа Андреевна, сказала я, познакомьтесь, Петя. Руки золотые, а в голове ветер.
Марфа подняла на него серьёзный взгляд.
Ну что столбом стоишь, Петя? Вот мыло хозяйственное. Руки мой, котлеты стынут.
Через пару месяцев появилась и Соня покалеченная на левую ногу девочка, двенадцать лет. Маму лишили прав, я взяла Соню под опеку.
Дом оживал. Это была не показная благотворительность, а настоящая семья для тех, на кого махнули рукой.
Я смотрела, как Марфа Андреевна учит Петю мастерить табуретки, покрикивая и похлопывая той самой деревянной линейкой. Как Соня, стесняясь, читает книги вслух, путаясь, краснея.
Оксана! крикнула однажды Марфа Андреевна. Что стоишь? Давай помогай, молодёжь шкаф не подвинет!
Уже бегу, рассмеялась я.
Я шла к ним к своей странной, неидеальной, но родной семье. И впервые за всю жизнь чувствовала: я на своем месте. Я не лишняя.
Ну как тебе живётся у нас, Петя? вечером спросила я, когда на улице зажглись звёзды.
Он смотрел на южное ночное небо.
Нормально, тёть Оксана Только всё как-то странно. Зачем я вам?
Я села на крыльцо рядом, достала яблоко, протянула.
Когда-то мне одна женщина сказала: «Просто кошки родятся».
Он усмехнулся.
А что значит?
То, что просто так ничего не бывает. Всё к чему-то ведёт. Мы все не просто так здесь.
В окне в комнате Марфы Андреевны горел свет она опять ночами читала, нарушая режим.
Я покачала головой.
Иди спать, Петя. Завтра забор поправлять будем.
Спокойной ночи, тёть Оксана.
Я осталась одна на крыльце. Тихо. Ни крика, ни ругани. Только ветер, яркое небо и гул далёкой трассы.
Я знала: спасти всех не смогу. Но Соню, Петю, Марфу Андреевну да, их я спасла.
Себя тоже.
Пожалуй, пока этого достаточно.
А завтра… Завтра, как учила меня Марфа Андреевна, обязательно начну новый день.
