Дорога к человечности
Максим Петров сидел за рулём свежего «Лады Весты» той самой машины, которая снилась ему по ночам последние два года. Он скрупулёзно откладывал от зарплаты, отказывался от поездок на юга, новых кроссовок, ресторанов и футболок с навороченными принтами. И вот теперь этот стальной зверь, такой послушный и блестящий, был его не в кредит, не в аренду, а по-настоящему, честно заработанный. Приборная панель тихо светилась, маня теплым уютом, а руль принимал ладонь, будто старый, надёжный друг.
Рука Максима замирала на кожаной поверхности, и в уголках губ проступала довольная, почти детская улыбка. Этот автомобиль был доказательством: можно! Можно идти к своей цели, даже если живёшь в Москве, где всё по-питерски спешит, где каждый рубль оборачиваешь на ладони по десять раз. Максим включил радио весёлый голос диджея прервался затейливым «Шансончиком», и мужчина, не удержавшись, стал подстукивать пальцами в такт. Сейчас, в эту секунду, он был по-настоящему счастлив.
Дома его ждали друзья: устроят мини-праздник, торт купят, из бутылки грузинского вина по кружке нальют заветная мечта ведь! В голове бегал список: рассказать им, как в накладных подрабатывал на складе по субботам, как сэкономил на зимней шиномонтажке, вместо «Пятёрочки» заходит в «Магнит» по акциям. Но сейчас эти бытовые мысли были далеки и смешны: впереди освещённый Московский двор, берёзки под фонарями, соседские кошки щемятся под машинами.
Максим ехал через родной район Южное Бутово, вдоль многоэтажек, под окнами которых горели домашние абажуры, возвращавшие к уюту даже самого закалённого прохожего. Кленовые листья кучами валялись вдоль тротуаров, слегка шурша под ботинками и колесами. Вечер выдался ветреным, редкие фигуры на улицах торопливо подбородились к воротникам.
Перед пересечением с улицей Лескова Максим инстинктивно снизил скорость. И тут из тьмы, как чертенок, на дорогу вылетел ребёнок. Он даже не успел подумать. В груди всё похолодело в тот миг, когда нога сама ударила по тормозу, натужно закричали шины, и машина, метнувшись вбок, замерла в паре волосков от худенькой фигурки.
В ушах зазвенело. От страха, досады, неразрешённого напряжения, он на секунду опустил лоб на руль. В голове пульсировало одно: «Ты едва не убил ребёнка!» Ладони стали мокрыми, сердце застыло где-то наверху горла.
Он выскочил из машины, забыв про сигнализацию, и чуть не споткнулся, подходя к мальчику. Тот стоял, втянув голову в куртку и дрожащими руками сжимая рюкзак.
Ты с ума сошёл? голос Максима был резок, но в разъярённых нотках слышался испуг. Надоело жить на свете? Я чуть не задавил тебя, ты понимаешь?!
Мальчик даже не шелохнулся. Тоненький шёпот едва добрался до слуха:
Я не специально Просто
Просто что? Максим отпустил плечи мальчишки, чуть смягчившись, хотя дрожь в голосе не утихала. Подумал вообще, как матери своей гроб копать? Я ведь мог не затормозить!!!
В его словах сквозила боль всей улицы этот ледяной ужас, когда мир за одну секунду висит на волоске.
Мальчик дрожал всем телом. По щекам текли слёзы. Его глаза были полны отчаяния не нахальства, не упрямства, а именно того ужаса, который ловят только дети. И вдруг, не надеясь, попросил:
Помогите… Моему брату плохо стало, а взрослые мимо идут… Никто не остановился, я же не хотел…
Свет в голове Максима поменялся. Сперва злость, затем растерянность, сразу за ними понять: это ведь не кто-то бездумный, а ребёнок, который просто испугался за другого.
Где твой брат? коротко спросил Максим, сдерживая собственный страх.
Вон там… мальчик, дрожа пальцами, указал на кусты у парка. Мы гуляли, он вдруг упал, ему ему больно
Машина сразу отошла на второй план, рубли и страховки стали неважны. Максим захлопнул дверь, щёлкнул сигнализацию и поспешил за ребёнком. Каждая минута казалась истязающей: что, если страшное уже произошло? Что, если не успеть?
Родители где? Почему не с вами? напрягся Максим по дороге.
Они поздно с работы приходят. Бабушка старенькая, мы сами гуляем, бросил мальчишка через плечо. Меня Серёжа звать
Ясно едва ли не шёпотом ответил Максим, а в душе укололо что-то неловкое. Сразу вспомнил маму как учила не отходить от подъезда дальше детской площадки, как папа играл на гармошке вечерами И вдруг понял: это другая жизнь. Здесь дети сами себе опора.
В глубине парка на скамейке скрючившись лежал маленький мальчик семилетний, бледный, губы синие, ладошки судорожно прижаты к животу.
Дим, как? Серёжа опустился рядом, чуть не плача.
Максим присел, даже не думая о промокших штанах. Мальчик еле поднял веки:
Живот больно очень
Эхом в голове: не врач, но тут промедление беда. Скорая не приедет сразу, знают тут все.
Так, поехали в больницу, резюмировал Максим твёрдо и аккуратно взял на руки мальца. Тот чуть застонал, но уже не сопротивлялся. Серёжа, звонить маме можешь?
Телефон дома остался Но в больнице тётя Лена работает, она скажет! тут уж в голосе мальчика появилась робкая надежда.
Садись рядом, коротко сказал Максим, усаживая детей на заднее сиденье и пристёгивая ремнями всё как положено.
В машине включил обогрев, чтобы мальчишки отогрелись. Завёл двигатель, замедлил дыхание. По дороге до ЦКБ района шёл, словно на автопилоте. В зеркале Дима кивал брату, Серёжа держал его за руку со всей силой. Радио играл «Кино», но Максим сделал музыку почти неслышной такие минуты не терпят ничего фальшивого.
Потерпи, малец, почти приехали бросил через плечо. Мальчуган кивнул, и какая-то неясная радость накрыла Максима не потому что справились, а потому что не остались равнодушными.
У дверей больницы Максим вынес Диму на руках. Из приёмного выбежала медсестра сама родом, наверное, с северных окраин, по глазам видно. Растерянные прохожие замедлили шаг, кто-то обернулся, но всё осталось как в черно-белом фильме: ускоренные шаги, яркий свет коридора, влажные ресницы мальчишки.
Серёжа рухнул на лавку, побелев от волнения. Максим мерил шагами холл, разглядывал линолеум, ловил будто чужие разговоры: «Все работают без отдыха, на трёх работах, бабушки присматривают, как могут, но всё равно дети остаются одни…»
Мама появилась через полчаса, в метельном халате и валенках, которые в Москве ещё носят только деды и вахтовые работники. Она бросилась к Серёже, прижала сына к груди, не сдерживая слёз:
Ты тут, мой хороший…
Димка ему плохо я пытался помочь, сквозь всхлипы пролепетал мальчик.
Молодец ты, сыночек! Молодец всё правильно сделал! она прижимала мальчика, гладила по макушке, закутывала полой пальто, будто могла спрятать его от всего мира.
Максим стоял в сторонке, не мешая, но не уходя. Когда она подошла поблагодарить, он лишь кивнул:
Увидел не мог не остановиться.
Спасибо вам спасибо женщина стирала слёзы кулаком. У нас так все работают, всё некогда Спасибо.
Главное, чтобы с Димой всё хорошо было, ответил Максим. Врачи помогут. А всё остальное дело житейское
Когда врач вышел, на губах женщины появилась первая за весь вечер улыбка. Она ещё раз крепко пожала Максиму руку. И тут он понял: больше тут его роль закончилась.
Выйдя на улицу, вдохнул промозглый московский вечер; ветер потянулся под воротник. Дождь не шел, но инием стыло по стеклу. Телефон в ладони зажёг экран друг ждал его на застолье, ждал теперь уже не ради новой машины, а ради самого Максима друга детства, который не прошёл мимо.
Он не отзвонился. Просто стоял, глядел на фонари и редкие окна светящихся квартир. «Сегодня я был человеку человеком», мелькнула мысль. И простое это чувство оказалось дороже любых тостов за рулём новой «Лады», чем бутылка красного или аплодисменты приятелей.
Словно всё в мире стало не таким тревожным ведь в трудный момент можно рассчитывать, что кто-то остановится, выйдет из машины и протянет руку. А значит, мы ещё не забыли, что такое быть людьми.
Максим сел обратно за руль, запустил мотор, свет приборов снова заиграл в сумерках. За стеклом бежали огни большого города, и, несмотря на разбитые дороги, тяжелую зиму и усталость на душе, он был уверен: этот день запомнится ему, как самый важный.
Так, не спеша, он поехал домой. Русская зима ещё только начиналась, а в душе уже горел огонёк маленькая победа человечности.
