В странном морозном сне, где время тянулось как тёплый мёд, а реки исчезали под льдом, Иван Григорьевич в поселке все называли его Григорич плыл усталыми ногами по заснеженной дороге. Он кусал губы где его старый термос с чаем, оставленный на пыльном столе дома? Зимняя стужа в минус сорок пять вцепилась в кости, а до села Сумы ещё три километра по зыбкой, как воспоминание, тропинке.
Ветви сосен на окраине леса скребли небо, когда вдруг в мире безмолвия возник едва заметный писк тонкий, будто трещина во льду. Сначала Григорич решил, что это шутка ветра, слово из чужого сна, но звук повторился, колючий и настойчивый, как голос детства.
Ступая по только ему видимой дорожке, он свернул в сугроб, туда, где покосился ржавый строительный вагончик, наполовину закопанный в снегу. Рядом обнаружилась маленькая яма и в ней лежала сука, вся будто вылепленная из голода и холода, прижав к худому животу пару комочков-щенков.
Глаза у собаки были как вечер на крещенском пруду в них дрожала просьба, но не о себе, а о тех, кто ещё почти не жил. Она не скулила, не убегала только смотрела, молча обещая вечную преданность.
Божечки ты мои… прошептал Григорич, становясь на колени в снег, который сразу пропитался тоской и жалостью. Кто ж тебя тут оставил, сердешная?
Судя по шерсти, спутанной и бледной, когда-то её растили с лаской. Теперь сквозь бока проливался свет, а морда зарылась в ледяную рыхлую пустоту. Но даже так она укрывала щенков, обогревая их сердцем на излёте.
Григорич, с трудом вытащив руку из варежки, дотронулся до морды. Тише, тише… проникся он, чувствуя, как память о тепле плещется в её взгляде. Она доверилась, как доверяются снежинки первой оттепели.
Снег вокруг был истоптан, в яме ледяные стенки значит, лежала она тут давно, может, неделю или вечность сна. Яма всё глубже, чтобы ветер не проник к детям, а ожидание чудесно затянуто.
Григорич стащил ватник, обернул в него одного щенка, потом второго. Мелкие пищали ещё не утеряли надежду. Он наклонился к собаке.
Ну что, Лика, пойдём домой, выдохнул, вдруг назвав её по-русски ласково.
Собака будто знала это имя: с трудом поднялась, смотрела вверх сквозь иней, в котором отражались лунные пятна.
Путь к родному дому стал настоящим испытанием: щенки грелись у груди, Лика плелась рядом, а мороз крепчал, проникая даже в сон. Каждые сто шагов Григорич останавливался, гладил её по макушке, будто заговаривая Держись, Лика, чуть-чуть осталось, совсем чуток…
У самой избы собака рухнула. Просто легла в снег и затихла. Он понял: она шла на последних силах, чтобы привести детей туда, где пахнет теплом.
Не сдавайся, прошу! воскликнул он, подхватил её и понёс, как тащил бы свою маленькую дочку в детстве.
В доме он уложил Лику на старую половую дорожку у печки. Она подняла морду и посмотрела так благодарно, что потемнело в глазах.
Лика, повторил он шёпотом. А щенков назовём завтра…
Три дня он не выходил на смену в цех: соседи гадали, простудился ли дед Иван, но сердце болело не от холода. Лика только пила подогретое молоко, к еде не притрагивалась, лёжа у щенков. Он кормил её с чайной ложки, как младенца:
Ну съешь ещё для них, прошу.
И она по крупице принимала не сколько ела, сколько верила. Верила во всепобеждающее тепло.
На четвёртый день случилось маленькое чудо: Лика подошла к миске и съела сама, хотя бы чуть-чуть. Щенята тут же заревели, требуя пайки.
Вот молодцы! Григорич смеялся, не в силах сдержать слезы.
Щенков он нарёк Тихон и Гриша. Один был крупнее, второй ласковый до нелепости. Они росли на глазах.
Соседи подкручивали у виска:
Григорич, тебе не тесно с тремя псами в избе?
Он, усмехаясь, не стал объяснять, что без них бы и дом стал такой же пустой, как и до встречи с Ликой после смерти жены в доме не было ни тени, ни смеха, только эхо шагов.
Лика оказалась на удивление смекалистой: по утрам поднимала Ивана Григорьевича на смену, вечерами встречала у калитки, а главное каждый раз словно напоминала, что он стал для неё всем.
Каждое утро она тихо подходила и клала на ладонь лапу, долго смотрела в глаза.
Ай, брось ты… хрипел в ответ Григорич, и подмигивал. Это мне тебя благодарить.
Щенки подрастали непоседами: таскали валенки, рвали тряпки, деревенские дети завидовали. Лика зорко следила, чтобы не шалили лишнего, но любила их всей собачьей душой.
Летом приезжал брат из Киева, смотрел на стаю, качал головой:
Дед, сдавай хотя бы одного щенка. Три пса разорение.
Григорич ответил только:
А ты своих близких бросаешь, когда трудно?
Тот замолчал.
В осеннем сне приснился случай: у калитки вдруг появился чужой мужик в модном пуховике, с мальчиком лет десяти.
Вы к нам? спросил Григорич.
Да вот… сын говорит, это наша собака. Пропала зимой…
Лика жалась к хозяину, пуще прежнего боясь.
Жужа! крикнул мальчик. Жужа, иди ко мне!
И тут Григорич всё понял: не потеряли они, нет, выбросили, когда пузырилась под сердцем новая жизнь.
Нет у меня вашей собаки, твёрдо сказал. Зовут её Лика. Будет она здесь.
Да у нас есть бумаги! клокотал мужчина.
Бумаги? усмехнулся Григорич. А совесть в какой папке принесли?
Мужчина покраснел, мальчик заплакал. Григорич был неумолим:
Ступайте восвояси. Больше не приходите.
После того случая Лика долго лизала руки хозяину и прижала к нему обоих щенков теперь уже подросших и сильных, как новая семья.
Вот и всё… обнял их Григорич. Мы теперь настоящая семья.
Тогда он понял: иногда, спасая кого-то, сам находишь спасение. От одиночества, зябкого ветра во времени от самой тоски.
Теперь каждое утро озаряется шумным лаем, а ночь убаюкивается тёплым дыханием у ног. И если сон повторится, он снова пойдёт по сугробам, услышит далекий писк и остановится.
Ибо спасение всегда обоюдно спасёшь другого, а найдёшь самого себя.
