Мужчина выбирал щенка так, будто искал подарок на целую жизнь, — так иногда перебирают ключи, не зная, от чего они. Заводчица улыбнулась.
— Ребёнок давно мечтает о собаке, — сказал он и поправил серую куртку с потёртыми манжетами. Пальцы его двигались медленно, как под водой.
Потом в зоомагазине на Сумской он набрал корма в прозрачный пакет, снял с витрины поводок с мягкой ручкой, поставил на прилавок миску из нержавейки. Ни разу не спросил цену — будто платил за что-то другое, что название имело только в его голове.
Щенок оказался рыжим, с одним ухом чуть выше другого. Месяца три, не больше. Когда мужчина поднял его, тот ткнулся носом в широкую ладонь и замер — так замирает маятник, когда часы останавливаются.
Мужчина прижал щенка к груди. В другой руке покачивался пакет, и дверь за ним закрылась — плотно, как крышка.
Кирюша ждал дома на диване. Семь лет, коленки в зелёнке, светлые вихры — в три стороны, будто спал на грозе. Когда отец вошёл с маленьким чудом в руках, мальчик не закричал. Сполз на пол, сел на корточки и протянул пальцы.
Щенок обнюхал руку. Потом лизнул.
Мальчик поднял голову и посмотрел на отца снизу вверх. В этом взгляде было что-то такое, от чего Лида молча отвернулась к окну. Она стояла у подоконника, а плечи были чуть приподняты, будто она давно ждала подвоха — и наконец дождалась.
— Как назовём? — спросил Геннадий.
Сын ответил тихо, не отрывая глаз от щенка:
— Рыжик.
Отец потрепал его по вихрам. Лида так и не повернулась. За стеклом листва шумела, как вода в раковине.
Первая ночь прошла тяжело.
Рыжик скулил в коридоре, скрёб лапами по линолеуму, упирался мордой в закрытую дверь спальни. Лида встала в три часа. Потом в пять. Подтёрла лужу мокрыми газетами, и они хлюпали под босыми ногами так, будто весь коридор пропитался чем-то, чему названия ещё не придумали. Свет луны лежал на полу, как простыня.
Геннадий не встал ни разу.
Утром на кухне стоял непривычный запах.
— Он привыкнет, — сказала Лида в пустоту.
Муж молча мазал масло на хлеб. Нож скрежетнул по корке, щенок под столом вздрогнул всем телом. Масло таяло, как снег в апреле — медленно и неохотно.
Днём Кирюша садился на пол в комнате, и Рыжик ложился рядом, положив морду ему на колено. Мальчик читал букварь вслух, путая буквы, а щенок слушал, будто понимал каждое слово. Уши дёргались на каждый звук поочерёдно — левое, правое, левое. Как метроном, который никто не заводил.
Лида остановилась в дверях и смотрела. Потом тихо прикрыла дверь за собой.
На вторую ночь Рыжик разгрыз тапочки. На третью перевернул мусорное ведро. Геннадий собирал картофельные очистки с пола на четвереньках, и скулы у него ходили так, будто он жевал что-то невидимое и горькое. На полу остались разводы от мокрой тряпки — они долго сохли, как следы от чьих-то шагов.
— Ну вот, короче… — начал он и осёкся.
Лида ждала продолжения. Не дождалась.
Ссора случилась на пятый день.
Кирюша давно уснул. Часы на кухонной стене показывали без четверти десять. Стрелка двигалась толчками, как нога во сне.
Геннадий сидел за столом. Рукава серой куртки закатаны до локтей.
— Я не высыпаюсь, — сказал он.
Лида стояла у раковины.
— Потерпи немного. Он маленький.
Он наклонился вперёд.
— Лид. Я в шесть встаю. Каждый день. Если эта собака…
Не договорил. Лида услышала окончание сама. Рука её потянулась к полотенцу, хотя пальцы были уже вытерты насухо.
Из коридора раздался скулёж. Тихий, в одну ноту. Будто Рыжик учуял, что разговор про него и отвечает тому, кто спал за стеной.
— Ребёнок же мечтал, — сказала Лида.
Геннадий поднялся. Стул скрипнул.
— Я не сейчас говорю. Я говорю: если ничего не изменится.
Он ушёл в комнату. Дверь не хлопнула. Прикрыл аккуратно — как человек, который давно всё решил, а разговор вёл только для порядка.
В субботу утром Кирюша проснулся и побежал к Рыжику босиком по холодному линолеуму.
Коврик в коридоре был пустой. Миска у стены — чистая, без еды и без воды. Поводок с мягкой ручкой висел на крючке.
Мальчик заглянул под стол. В ванную. За шкаф, куда Рыжик любил прятать разгрызенный тапок. Нигде.
Прошёл на кухню.
— Пап, а где Рыжик?
Геннадий пил кофе. Чашка в руке ровно, пальцы не дрожат.
— Убежал, наверно. Утром дверь была открыта, я выносил мусор, ну и…
Развёл руками. Ладони широкие, спокойные. Те самые, в которые щенок доверчиво ткнулся носом шесть дней назад.
Кирюша постоял. Посмотрел на пустой коврик. На поводок. И ушёл к себе в комнату.
Не заплакал. Не спросил ещё раз. Просто ушёл.
Лида стояла в дверном проёме, прижимая пальцы к губам. Будто ловила слово, которое опоздала произнести. За холодильником стоял прозрачный пакет с кормом, наполовину полный, с ценником на боку.
В тот же вечер Тамара Ивановна шла домой с рынка в Харькове.
Дождь начался ещё днём, и асфальт блестел, будто залитый маслом. Небо висело низко, как мокрое бельё на верёвке.
У лавки на остановке что-то шевелилось.
Тамара остановилась. Поправила вязаную кофту горчичного цвета, наклонилась. Руки у неё были в тёмных пятнах от рассадной земли: конец апреля, пальцы не отмываются до лета.
Щенок. Рыжий, одно ухо чуть выше другого. Мокрый, прижавшись к ножке лавки, он дрожал мелко и часто, как механизм, у которого нет выключателя.
Рядом стоял пакет. Прозрачный, с кормом. Новый, с ценником.
Тамара выпрямилась. Огляделась. Никого.
Дождь усилился. Капли стучали по крыше остановки, будто кто-то нетерпеливо барабанил пальцами. Щенок не прятался глубже, не скулил. Он уже не ждал.
А потом поднял морду. Нос холодный, шерсть прилипла к тонким рёбрам. Глаза у него были такие, что у Тамары заныло под рёбрами тоже, хотя она двадцать лет не плакала при посторонних.
— Ну вот ты какой, — сказала она медленно. Так говорят люди, привыкшие разговаривать с рассадой и тишиной.
Подняла одной рукой. Другой взяла пакет. Щенок ткнулся носом ей в запястье и замер — точно так же, как замирал раньше, в чужих ладонях. Дождь стекал по кофте, по пакету, по рыжей шерсти. Автобус так и не появился, но это было уже не важно.
Дома Тамара вытерла его полотенцем в синюю полоску. Щенок сидел на табурете смирно и следил, как она греет молоко в алюминиевом ковшике.
Квартира была тихой. Кактус на подоконнике — единственный, кто ждал её целыми днями. Часы с маятником, которые муж починил за месяц до того, как его не стало.
Восемь лет она жила одна. И вдруг на полу захлюпало молоко, зацокали когти по плитке, и стало не тихо, а как-то спокойно. Разница огромная — как между пустой комнатой и объятием.
Щенок лакал из блюдца. Звук был такой домашний, что Тамара села на пол рядом с табуретом. Просто сидела и слушала.
— Хороший, — сказала она. Помолчала. И повторила: — Хороший.
Через три дня Тамара вывела щенка во двор.
Поводок купила в хозяйственном за сто гривень. Матерчатый, с пластмассовой застёжкой. Щенку было всё равно: он ковылял по двору и обнюхивал каждый столб, будто составлял карту нового мира.
У подъезда курила Валентина с четвёртого этажа. Щурилась от солнца, дым тёк вверх.
— О, собачку завела?
Тамара пожала плечами.
— Нашла. На остановке, в субботу. Под дождём.
Валентина затянулась. Посмотрела на щенка, потом на Тамару.
— Рыжий? С ухом?
Кивок.
— Так это ж Генка из двенадцатой сыну брал. Неделю назад. Лидка его Нинке с третьего этажа рассказывала, что собака убежала.
Валентина понизила голос.
— А Нинка говорит: видела утром в субботу мужика в серой куртке у остановки. С пакетом. Поставил что-то рядом с лавкой и ушёл. Быстро. Не обернулся.
Тамара молчала.
Щенок сидел у её ног и грыз шнурок ботинка. Валентина бросила окурок в урну и ушла.
А Тамара стояла. Потом наклонилась, подняла щенка и прижала к кофте. Горчичная шерсть пахла землёй и рассадой. Он не заскулил, только ткнулся носом ей в шею. Тёплый и мокрый.
Вечером Тамара мыла блюдце и смотрела в окно.
Во дворе у качелей стоял мальчик. Светлые вихры. Не качался. Просто смотрел на скамейку, где днём обычно сидели соседки с маленькими собаками.
Постоял минуту, может, две. Потом засунул руки в карманы и пошёл к подъезду. Медленно.
Рыжик спал у батареи на подстилке из старого пледа. Одно ухо торчало выше другого.
Тамара вытерла руки. Положила полотенце.
Где-то в двенадцатой квартире на крючке висел поводок с мягкой ручкой. Новый, из зоомагазина. Его так ни разу и не использовали.
