Мужчина, перестаньте идти за мной и наступать на пятки! Я же говорила, что в трауре по мужу. Не ходите за мной, не смотрите так пристально! Уже начинала голос надрываться.
Помню, Марина Но ощущение, будто это траур по себе самой Прошу, простите, не сдавался мой этот… поклонник, голос звучал каким-то странным эхом, будто из-под земли.
Санаторий стоял на отшибе за рекой, как будто его вырезали из сновидения острыми маникюрными ножницами. Хотелось только млечных дорог и тишины, а не навязчивых ухаживаний и тоски. Музыка из леса доносилась то жужжанием жука, то румяным пением невидимых соловьёв. Муж мой, Олег, ушёл внезапно, а вместе с ним растворилось всё ремонт, который мы нудно откладывали, копили рубли в тетрадку с клеткой, мечтали. А теперь в квартире эхо и двое сыновей, подростки с глазами, полными разбитого стекла. Как пережить потерю, если она, будто снег, сыпется даже летом?
На службе мне сунули путёвку в санаторий мол, езжай, Марина, разморозь мысли, расправь плечи. А я хотела только лежать, глядеть сквозь потолок на свои горести. Сдалась я под тяжестью чужих взглядов посмотрела в зеркало, увидела там не себя, а какую-то заблудшую тень.
Прошло сорок дней. Душа болела так, будто её кто-то выворачивал наизнанку. Жила я с девушкой Викулей, невесть откуда взявшейся вечно улыбалась, будто завела вечный двигатель в груди. Она сияла вечерами, смеялась какими-то солнечными искрами. Её преследовал местный весельчак, будто маленький вихрь из русского балагана я подозревала, что этот Петя не по зубам ей, что ни первый брак, ни последний. Но Викуля смеялась: «Ой, Марина, не страшно! Я воробей стреляный, не попадусь!» И «воробей» по вечерам улетал, а я сидела под потолком, читала книгу без смысла, телик шептал что-то лукоморское и туманное.
В один безумно ясный день проснулась, будто песню услышала. Открыла окно лесные голоса, свежий, густой воздух. Решила пройтись, ноги плелись сами собой в берёзовую чащу. Там встретился мне неведомый округлый, лысый, гладко выбритый мужичок Валентин, явно ниже меня, но глаза его смотрели вопреки размерам. Он в столовой всегда был где-то сбоку, кланялся как старые дворяне на картинах Репина, приносил мне букетики колокольчиков этих синих звонов по всей округе хоть косой коси. Меня эти ритуалы поначалу смешили, но что-то тонкое щёлкнуло в груди.
Валентин не отступал, его голос был как густой липовый мёд цеплялся ко мне вечерами и будто убаюкивал вещими снами. Я старалась не носить каблуки чтобы не быть с ним разной высоты, чтобы не ощущать себя журавлём среди воробьёв, но ему было всё равно. Мы уже ходили за фруктами в город-призрак, где фонари моргали одним глазом, а улицы казались бесконечными дорожками на шахматной доске сна.
В ту последнюю ночь перед отъездом я зашла к нему на чай. Валентин вытянул скатерть из своих грёз стол был накрыт как на русском празднике, шампанское по-гоголевски искрилось, и вдруг мне стало ясно, что я влюблена. Проснулись мы утром, будто соединились замком из двух сломанных звеньев цепи. Я жалела только об одном зачем ломалась, как пряничное сердце на морозе?
Перед самым отъездом попрощалась с Викулей та плакала солёными дождями. Оказалось, беременна, и не знает, кто отец: «Тот ли весельчак, то ли ещё кто? Сама не разберу, встретила ещё одного женатого, из соседнего дома отдыха». Я посоветовала позвонить родителям, чтобы они приехали, чтобы вместе всё прояснили. По-русски не бросают своих девчонок в беде.
Уезжать не хотелось. За двадцать четыре дня даже стены санатория стали родными, а про Валентина и говорить нечего. Он вручил мне свой вечный букет колокольчиков, а я услышала во сне, будто зовёт он меня с собой, но наяву промолчала.
После возвращения связь с Валентином была только через письма. Потом вдруг письмо от его жены мол, всё обо всём известно, ничего между мной и ним быть не может, ведь ей тридцать, а мне сорок. Я не ответила смысл?
Через полгода Валентин появился на пороге, будто из ниоткуда. Мальчишки мои смотрели на него глазами, круглыми как чайные блюдца, но промолчали. «Ты что, в гости?» спросила я, надеясь, что скажет: «Навсегда.» Он смущённо пожал плечами: «Или так… Не прогонишь меня, Маришка?» Сыновья ушли в комнату, а Валентин извинился за всё письмо, жену. «Мы развелись,» виновато запнулся. Я даже не знала, что он был женат.
Давай поженимся, Марина! выдал вдруг. Я растерялась, но внутри был радостный гул. Дети есть у меня, и как они примут? И тут Валентин ошарашил у него есть десятилетняя дочь, Алёнка. Бросил её? Не бросил хочет забрать её к нам, чтобы жили одной семьёй: «Мамаша пьёт, а мы будем по-настоящему семьёй. Представь, Марина!»
Я смеялась сквозь слёзы: «Погоди, с какой стати мне вдруг быть мамой Алёнке? Мне надо подумать, поговорить с мальчишками. Заходи, посидим, накормлю тебя, жених ты мой неожиданный!»
Скандалы были куда же без них? Семья как старинная русская печь: топишь, греешься, но иногда и обжигает. Валентин не всегда понимал моих мальчиков, а его Алёнка смотрела на меня как на чужую. Детские обиды всплывали, ссоры уходили в ночь. Жизнь стала смесью русской сказки и сиплого трамвайного гомона.
Прошли годы. Старший сын, Андрей, женился на Алёнке вдруг мир перевернулся, и теперь наши дети объединились и … обозлились на нас. Ушли, сняли квартиру: мол, семьи рушить было не надо, не следовало Валентину уходить от жены, а мне снова выходить замуж. Но мы с Валентином только пожимали плечами и продолжали любить друг друга по-настоящему.
Год миновал, никто не возвращался, Алёнка только раз в году, на именины Валентина, звонила. Через три года нас пригласили к себе ехали мы с Валентином, как будто по тонкому льду. Оказалось, что у Андрея и Алёнки сын родился. Наш общий внучок! Были крики радости у стола, под песню «Ой, мороз, мороз». За столом дети попросили прощения: «Всё бывает, простить можно всё, родители это навсегда, а сына назвали мы Мирославом, чтобы в доме был мир»
Так и пришло в наш затейливый, смешной, иногда грустный, иногда светлый сон с Валентином наше новорожденное счастье.
