Кот сидел на подоконнике киевской квартиры и глядел вниз, во двор, где голуби дрались за корочку хлеба. А Семён смотрел на кота. Восемь лет они прожили душа в душу, если не считать жену Тамару и дочку Ульяну. Но кот Барсик был именно его. С того самого дня, когда трёхмесячный пушистый комок вцепился ему в свитер и уснул в локтевом сгибе.
Тамара варила борщ, и по кухне разливался запах лаврового листа. Ульяна, ей тринадцать, сидела за столом и водила пальцем по экрану телефона. Обычный субботний вечер, каких было сотня до этого и будет ещё столько же. Но Семён заметил, что дочка поглядывает на мать с каким-то ожиданием. И мать, помешивая борщ, незаметно кивает ей, будто они о чём-то сговорились заранее.
– Пап, — начала Ульяна тем голосом, каким просят новый телефон или разрешение переночевать у подруги.
Семён отложил газету.
– Ну?
– Там у Лены кошка родила. И одного котёнка никто не берёт. Он немного хромает, передняя лапка кривая. Его хотят… ну…
Она не договорила, но и так всё стало ясно. Семён взглянул на Тамару. Та усиленно мешала борщ, хотя мешать там было уже нечего.
– Нет, — сказал он. Не зло, не грубо. Просто сказал.
– Но почему?
– Потому что у нас есть Барсик. Ему восемь лет, он привык быть один. Принесёте второго — начнутся драки, метки, шерсти ещё больше. Я против.
Ульяна посмотрела на мать. Тамара выключила огонь под кастрюлей и села рядом с мужем.
– Сёмочка, котёнку три месяца. Лапка неправильно срослась. Если его не заберут, Лена отвезёт в приют, а оттуда таких не берут.
Семён понимал. Но кивать не стал.
– Я против, — повторил он и снова взялся за газету.
***
Прошла неделя. Ульяна больше не просила, но за ужином передавала ему хлеб молча. А Тамара перестала спрашивать, как прошёл день на работе. Семён чувствовал это, как чувствуют сквозняк: вроде окна закрыты, а тянет.
В пятницу Ульяна пришла из школы с красными глазами. Рюкзак бросила у двери, ушла в свою комнату. Тамара зашла к дочке, минут через десять вышла.
– Что? — спросил Семён.
– Лена сказала, котёнка завтра утром отвезут. Нашёлся приют на окраине, но Ульяна видела фотографии оттуда. Клетки маленькие, штук двести кошек, запах…
Тамара не давила. Она просто рассказала и ушла мыть посуду.
Семён остался один в коридоре. Из комнаты Ульяны не доносилось ни звука, что было хуже плача.
Утром Семён встал раньше всех. Так рано он поднимался только на рыбалку, а сезон ещё не начался. На кухне горела лампа над плитой, за окном серело. Он натянул куртку, взял ключи от машины и вышел.
Адрес Лены он нашёл в телефоне Ульяны накануне, пока дочка спала. Записал на клочке бумаги, сунул в карман куртки.
У подъезда Лены он припарковался и набрал номер.
– Алло? — голос заспанный, недовольный.
– Это Семён, отец Ульяны. Котёнок ещё у вас?
Пауза.
– Да… Да, ещё. В одиннадцать приедут из приюта.
– Не надо. Я заберу. Сейчас поднимусь.
Он повесил трубку и посидел минуту в машине.
Лена открыла в халате, молча протянула коробку из-под обуви. Внутри на старом полотенце сидел котёнок. Серый, полосатый, тощий. Передняя лапка торчала чуть в сторону, будто собранная второпях. Глаза жёлтые, испуганные.
– Он тихий, — сказала Лена. — Почти не мяукает. Ест всё. К лотку приучен.
Семён кивнул, взял коробку и понёс к машине.
Он вернулся домой, когда все ещё спали. Поставил коробку на пол в прихожей, снял куртку. Котёнок внутри не издавал ни звука. Семён заглянул: зверёк забился в угол и смотрел на него снизу вверх, не мигая.
– Ну и что мне с тобой делать? — тихо сказал Семён.
Котёнок поднял кривую лапку, словно хотел достать его за палец, но не дотянулся. Семён вздохнул. Пошёл на кухню, налил в блюдце молока. Потом вспомнил, что маленьким нельзя молоко, вылил, достал из холодильника варёную курицу, мелко порезал.
Когда он вернулся в прихожую с блюдцем, Барсик уже сидел рядом с коробкой. Смотрел внутрь. Хвост не дёргался, спина не выгибалась.
Котёнок выбрался из коробки, прихрамывая, дошёл до блюдца и начал есть. Барсик фыркнул и ушёл на своё кресло. Ни драки, ни шипения.
Ульяна нашла котёнка первой. Семён услышал из спальни сдавленный вскрик, потом быстрые шаги, и дочка влетела к ним с котёнком на руках.
– Мама! Мама, откуда?!
Тамара села на кровати, спросонья щурясь. Посмотрела на котёнка, потом на Семёна. Тот лежал, закинув руки за голову, и старательно разглядывал потолок.
– Пап? — Ульяна повернулась к нему. Голос дрожал. — Это ты?
– Орать будете, верну обратно, — буркнул Семён, не отрывая глаз от потолка.
Ульяна села на край кровати и заплакала. Не так, как в школе плачут от обиды, а по-другому, когда не можешь объяснить. Котёнок в её руках замер, прижавшись к свитеру.
Тамара ничего не сказала. Положила ладонь Семёну на руку и сжала. Быстро, коротко. Потом встала и пошла на кухню ставить чайник.
Котёнка назвали Кузя. Ульяна хотела Графом, но Семён сказал: какой граф, он из коробки, будет Кузя. И Кузя прижился, как будто всегда тут жил. Барсик первую неделю обходил его стороной, на вторую начал терпеть, а к концу месяца они спали на одном кресле. Барсик рыжий, важный, а Кузя серый, с торчащей лапкой, уткнувшийся ему в бок.
Семён смотрел на них вечерами и молчал. Тамара однажды спросила:
– Ты ведь был против. Что изменилось?
Он помолчал, почесал Кузю за ухом. Тот заурчал и прикрыл глаза.
– Ульяна плакала. А я через стенку всё слышал. И подумал: я вот чиню всё вокруг, а тут починить нечего, просто взять и привезти. Проще некуда. А я упирался из-за чего? Из-за шерсти?
Тамара улыбнулась и ничего не добавила.
Через полгода Кузя вырос, лапка была кривой, но он носился по квартире как угорелый, сшибая тапки и запрыгивая на шкаф. Барсик только провожал его взглядом.
А Семён иногда ловил себя на том, что вечером на диване у него на коленях лежит Барсик, на плече спит Кузя, по телевизору идёт футбол, и он не слышит счёта, потому что боится шевельнуться.
И это, пожалуй, было лучше любого счёта.
