Любовь
Вечерком, убирая в медпункте, вдруг слышу, как дверь протяжно скрипит, будто кто-то плечом её подпирает. Оглядываюсь и чуть в обморок не падаю: передо мной вроде бы Николай, наш любимый и авторитетный человек из Подольска мастер на все руки, обычно с бородой седой, как у Льва Толстого, самосадом и деревяшками попахивает, а тут чисто выбритый, щеки розовые, на шее пластырь, а от него запах «Красной Москвы» такой густой, что аж слёзы в глазах защипало. Да неужели Николай свою бороду сбрил?!
Николай Сергеевич, восклицаю я, половик опуская, ты ли это? Или брата младшего к нам заслал?
А он мнётся, шапку ворочает, глаза в пол:
Это я, Валентина Петровна… Ты мне, это… дай чего-нибудь. Для нервов, и чтоб сердце унялось.
Я, как положено, посадила его на кушетку, тонометр достаю.
Что случилось? Где болит?
Да всё болит, бурчит. Внутри колотит, будто молотком по батарее. Спать не могу, руками трясёт.
Давление 160 на 100, высоковато для Николаича, который лучше клопа зашивает, чем к врачам ходит.
Ну-ка давай честно: перетрудился или с Анфисой поругались?
При имени жены он нервно вздрогнул, лицо пятнами пошло, челюсти заиграли. Анфиса Николаевна женщина тихая, добродушная, с мужем как игла с ниткой все эти годы. Всё у неё: «Коля», «Коленька». А Коля наш грозовой мужик, с упрямством дуба.
Ты мне капель дай и не расспрашивай. твоё дело лечить!
Я ему корвалол, валидол под язык, посидел, отдышался, буркнул спасибо и ушёл. Гляжу в окно: идет быстро, как молодой!
«Ой, думаю, неужто бес в ребро? Влюбился?!»
Подольск как огромный муравейник: на одной улице чихнешь на другой уже разговаривают, что умираешь.
На следующий день к вечеру прилетела Галина наша почтальонша:
Валентина! Слыхала новость про Николая? Совсем умом тронулся мужик! Не только бороду сбрил, но сегодня в столицу мотался, вернулся с пакетами, прячет их. Продавщица из «ГрандМаркета» звонила, говорит, ваш Николай в тканях шарил и в ювелирный заходил!
У меня сердце ёкнуло: ну точно завёл кого-то! Но кого? В нашем городке все как на ладони.
А Анфиса что? спрашиваю тихо.
Галина скорбно:
А что Анфиса… Ходит как туча. Глаза заплаканные. Говорят, он её на балкон отправил ночевать говорит: «Не мешай, у меня проект!» Какой такой проект ночью у столяра? Ясно какой…
Через пару дней пришла ко мне Анфиса Николаевна, маленькая, в старом пуховом платке.
Валентина, можно посидеть?
Усадила я её к печке, налила чаю с вареньем. Сидит, руки на стакане, смотрит в одну точку.
Уходит он от меня, Валентина. Сорок лет вместе, детей, внуков… А теперь всё.
Да с чего взяла, Анфиса?
Чужой стал: выбритый, одеколон, чек из «Золотого кольца»… Врет, глаза не смотрит. слёзы горькие, тихие. Сундук мой вскрыл, старые наряды вытащил. Захожу злится: «Что ходишь?» и дверь захлопнул. Старая я, да и он не молодец…
Погладила я её по плечу, думаю: «Эх, мужики!»
Потерпи, Анфиса, может, всё не так.
Как иначе? Поёт в сарае, молотком стучит и поёт «Эх, вы, гуси!» сроду не пел. Влюбился, точно!
Ушла а я ночь не спала. Ну не тот Николай, чтоб бросать семью. Серьёзный да, суровый ну и что? Подлый нет.
Неделя прошло, напряжение росло, будто тесто дрожжевое. Версий тьма: от библиотекарши из столицы до загадочной дачницы из соседнего посёлка.
А Николай ходит окрылённый, похудевший, ни на кого не смотрит.
В субботу прибегает ко мне соседский пацан:
Тётя Валя! Дед Коля во дворе упал! Баба Анфиса зовёт!
Я сумку через плечо и бегом, галоши скользят, а мысли: «Только бы не инфаркт!»
Подлетаю Николай на траве, лицо серое, губы синие, рядом Анфиса с плачем. Двор доски, банки краски, реечки, а посредине наполовину собранная ажурная беседка.
Пульс частит. Давление зашкаливает.
Что случилось?
Доску тяжёлую поднял, шепчет. Спину прострелило… и вот…
Поняла: перенапрягся.
Уколы, обезболила, давление сбила. Полежал, отдышался.
Маша, зови соседа пусть в дом перенесём!
Положили Николая на кровать.
Коля… зачем эта беседка? Осень ведь.
Николай взглянул на жену, вздохнул, достал из-под подушки коробочку и старый дневник.
Не так хотел, Анфиса… Ты помнишь, какое завтра число?
Она задумалась:
Двадцатое октября… Воскресенье…
А сорок лет назад что было?
Она ахнула:
Боже, я и забыла! Наш юбилей рубиновая свадьба!
Николай протянул тетрадку:
Это твой дневник, Анфиса. Нашёл на чердаке.
Ты читал?!
Читал. Прости старого дурака.
В комнате тишина.
Ты мечтала: дом, сад и белая беседка у реки, где чай пить и пластинки слушать. Платье голубое с кружевом… А я всё работал, денег не было, сил не хватало. Ты терпела.
Он повернулся к жене:
Вот, жизнь прошла, ни сказки, ни платья. Решил успеть к юбилею поехал за тканью и кольцом. Ольга-швея платье сшила. А беседку… старый уже, не рассчитал силы. Хотел сюрприз, а получилось народ посмешил.
Анфиса опустилась на колени к кровати, прижалась к его руке.
Дурак ты, Коля… сквозь слёзы счастлива как никогда. Я думала молодую завёл, меня разлюбил. А ты беседку!
Какая молодая? возмутился наш герой. Платье в шкафу, примерь!
Подойдёт, даже если мало надену!
Я тихонько, с мокрыми глазами, собрала тонометр.
Больному постельный режим, никаких досок и молотков! Завтра приду, проверю!
Николай благодарно:
Валентина, ты не болтай, а то тут засмеют скажут, старик с ума сошёл.
Пусть смеются, махнула я, отдыхайте. А сами горько!
Вышла на крыльцо тучи разошлись, огромная жёлтая луна. Сырой воздух, запах мокрых листьев, дымка и яблок, хоть давно уж сняли их.
В нашем Подольске ничего не скроешь. Кто-то проболтался: Николай сюрприз жене готовил да перенапрягся.
На следующий день утром к дому Николая и Анфисы пошёл люд: мужики с инструментами, кузнец петли, столяр краски. Работа закипела, аж весело!
К вечеру беседка стояла белая, ажурная, словно барышня на выпускном. Стол, скатерть, самовар, чашки красота! Народ сидит в беседке и рядом.
А потом вышла Анфиса Николаевна в голубом платье, с кольцом, волосы аккуратно, губы розовые, глаза как фонари, рядом бледный Николай, парадный пиджак и трудовые ордена, галстук.
Достал Николай старый патефон пластинку поставил: шипит, поёт Утёсов: «Сердце тебе не хочется покоя…»
Позвал жену: плавно закружились в танце ноги уже не молодые, но Николай смотрит на неё, будто не сорок, а сорок минут прошло с их первой встречи.
Весь Подольск смотрел: женщины плакали, мужчины хмуро курили и, наверное, думали о своих когда дарили цветы или просто говорили спасибо.
А я думала: сколько мы сил тратим на обиды, подозрения, пустые разговоры. А жизнь коротка всё ценное в ней это тепло родных рук и свет в глазах, что только для тебя одной горит.
