Дневник Зинаиды
Прошел месяц с тех пор, как меня пригласили ухаживать за Региной Алексеевной Ширяевой женщиной, которую инсульт приковал к постели. Целый месяц я переворачивала ее каждые два часа, меняла белье, следила за капельницами. Честно. По совести.
А три дня назад Регины не стало. Тихо, во сне. Врачи подписали причину: повторный приступ. Никто не виноват.
Никто, кроме меня, по мнению дочери покойной.
Я провела по рубцу на запястье тонкая белая полоска, осталась с тех пор, когда я только начинала работать санитаркой. Пятнадцать лет назад, молодая, неосторожная. Теперь мне за сорок, разведена, сын живет у бывшего мужа. И вот теперь репутация под угрозой всё, что заработала, готово рассыпаться.
Даже сюда пришла?
Кристина так и выросла из-под земли. Волосы туго стянуты в хвост так, что на висках проступают белые пряди. Глаза красные, вся помятая и вдруг кажется старше своих двадцати пяти.
Я хотела попрощаться, я говорю спокойно.
Попрощаться? она едва не шипит. Я знаю, что ты сделала. Все узнают.
И уходит к гробу, к отцу, который стоит каменным, правая рука в кармане пиджака.
Я не иду за ней. Не оправдываюсь. Всё равно уже ясно: кого бы ни винила судьба обвинят меня.
…Через два дня появляется её пост.
«Моя мама ушла из жизни при странных обстоятельствах. Сиделка, которую мы наняли, возможно, ускорила её уход. Полиция не хочет возбуждать дело. Но я добьюсь правды».
Три тысячи репостов. В комментариях в основном соболезнования. Есть и такие: «Найти эту тварь».
Я читаю это в маршрутке, возвращаясь из районной поликлиники вернее, с работы, бывшей работы.
Зинаида Павловна, вы же понимаете… главный врач даже не смотрит в глаза. Шум, пациенты переживают, коллектив нервничает. Временно. Пока всё не уляжется.
Временно… Я понимаю никогда.
Квартира комната с крохотной кухней и совмещённым санузлом встречает меня тишиной. Всё моё царство после развода двадцать восемь квадратов на третьем этаже без лифта. Достаточно, чтобы выжить. Недостаточно, чтобы жить.
Телефон звонит, когда я ставлю чайник.
Зинаида Павловна? Это Илья Ширяев.
Я едва не роняю заварочный. Голос низкий, с хрипотцой помню такой по коротким его фразам за месяц, что ухаживала за его женой. Говорил редко, но его слова запоминались.
Да, слышу.
Мне нужна ваша помощь. Вещи жены я не могу этим заняться. Кристина тем более. Только вы знаете, где всё лежит.
Я долго молчу.
Ваша дочь обвиняет меня во всем, говорю я. Вы знаете?
Пауза. Тяжелая.
Знаю.
И всё равно звоните?
Звоню.
Я должна бы отказаться. Любой нормальный бы отказался. Но что-то в его голосе не просьба, почти мольба заставляет сказать:
Завтра к двум.
Дом Ширяевых стоит за городом, двухэтажный, просторный. Я помню его другим медсёстры, полная суета, звук мониторов, телевизор в комнате больной. Сейчас тишина лежит тяжелым слоем.
Илья сам открывает. Ему около пятидесяти, виски поседели, плечи широкие, только уже есть сутулость. Рука в кармане там что-то тяжёлое, что-то металлическое просматривается. Ключ?
Спасибо, что пришли.
Не за что. Я делаю это не ради вас.
Он поднимает бровь.
Ради кого?
«Ради себя, думаю я. Чтобы понять, что происходит. Почему вы молчите? Почему не защитите меня, ведь знаете, что я ни в чем не виновата?»
Вслух говорю:
Хочу порядок навести. Где ключи от комнаты?
Комната Регины пахнет ландышем терпкий, сладкий и чуть душный дух. Аромат въелся в стены.
Я разбираю по системности одежду по коробкам, бумаги по стопкам. Илья не заходит, крутится внизу, я слышу его шаги: туда-сюда, и снова.
На тумбочке фото. Поднимаю убрать замираю. На снимке Илья молодой, лет двадцати пяти, рядом с ним светловолосая женщина, улыбается не Регина.
Переворачиваю фотографию. Надпись: «Илюша и Лара. 1998 г.»
Почему Регина держала у кровати фото мужа с другой женщиной?
Я кладу снимок в сумку, продолжаю работать. Под кроватью натыкаюсь на что-то деревянное коробочка, без замка. Вскрываю.
Внутри письма: десятки конвертов, женский аккуратный почерк. Все открыты и снова заклеены.
Верхний конверт: «Илья Андреевич Ширяев. От: Мельникова Л.В., г. Казань». Дата ноябрь 2024, месяц назад.
Самое старое письмо 2004 год. Двадцать лет писем. Двадцать лет кто-то писал Илье а Регина перехватывала, читала и хранила. Зачем? Любопытство? Страх?
Я нюхаю письмо, снова ландыш. Регина их перечитывала по сгинам бумаги видно.
Я выкладываю коробку на кровать, сажусь рядом. Руки подрагивают.
Илья Андреевич…
Он сидит за кухонным столом, перед ним чай, не тронутый.
Вы закончили?
Пока нет. Кладу перед ним конверт. Кто такая Лариса Мельникова?
Лицо стало каменным. Рука в кармане напряглась.
Где вы это взяли?
Коробка под кроватью. За двадцать лет писем, все вскрыты, все прятала ваша жена.
Он долго молчит, потом подходит к окну, спиной ко мне.
Вы знали? спрашиваю.
Узнал. Три дня назад. После похорон, перебирал вещи один. Думал, справлюсь.
Почему молчите?
А что сказать? резко разворачивается. Моя жена двадцать лет крала мою почту. Вскрывала письма от женщины, которую я когда-то любил.
Хранила их в трофей или в наказание себе самой? Теперь это рассказать дочери? Которая считала мать идеалом?
Я встаю.
Ваша дочь пишет, что я убила вашу супругу. Меня уволили. Мое имя по всему интернету. А вы молчите только из-за страха правды?
Я молчу, голос глухой, потому что не знаю, как с этим жить. Двадцать лет думал, Лара меня забыла. Замуж вышла, дети. А она… писала. А Регина…
Он не договаривает.
Я беру конверт.
Адрес Казань. Я поеду.
Зачем?
Кто-то должен знать правду. Если не вы значит я.
…Лариса Мельникова живет в пятиэтажке на окраине Казани. Первый этаж, окна с геранью, на подоконнике кошка. Я звоню в дверь, не зная, что скажу.
Открывает женщина, ровесница Ильи светлые волосы, собраны узлом. Глаза усталые, но не злые.
Вы Лариса Владимировна?
Да. А вы?
Я протягиваю конверт.
Я нашла ваши письма. Все до одного. Вскрыты, прочитаны спрятаны.
Она смотрит на конверт, будто он может укусить. Затем впускает.
На маленькой кухне остыл чай.
Я писала ему двадцать лет, Лариса задумалась. Каждый месяц, иногда чаще. Он не ответил ни разу. Я думала ненавидит. За то, что не решилась тогда на свадьбу…
Не решились?
Мы встречались три года, после института. Он хотел семью. А я… испугалась. Мне было двадцать два. Хотела свободы, всё впереди. Сказала подождём. Он ждал полгода. Потом Регина… Уверенная, красивая, знала, чего хочет. А я проиграла.
Молчу.
Они поженились. Я уехала в Казань к тётке, надеялась забыть. Не смогла. Через пять лет начала писать. Не чтобы вернуть просто чтобы он знал: я есть, думаю о нём.
Он ни разу не ответил?
Никогда, печальная улыбка. Теперь я понимаю почему.
Я достаю из сумки фото.
Это было у неё на тумбочке. «Илюша и Лара. 1998».
Лариса берёт, руки дрожат.
Она действительно хранила это у себя?
Да.
Молчание.
Знаете, я всю жизнь её ненавидела, наконец тихо, женщину, которая его забрала. А теперь понимаю мне её жаль. Двадцать пять лет жить с мужем и бояться, что он вспоминает другую. Каждый день читать мои письма и прятать их. Это же ад. Собственный, придуманный ад.
Я встаю.
Спасибо, что рассказали.
Подождите, Лариса тоже встаёт. Зачем вам это? Вы ведь не родня, не подруга.
Долго думаю, прежде чем ответить.
Меня обвиняют в её смерти. Дочка Ширяева. Думает, что я заняла её место.
Хотите доказать невиновность?
Нет, качаю головой. Я хочу понять правду. Всё остальное приложится.
Я звоню Илье, когда возвращаюсь. Он ждёт на крыльце, солнце клонится к закату, на лужайке длинные тени.
Вы были правы, говорю, приближаясь. Она писала двадцать лет. Не вышла замуж. Дожидалась.
Он не отвечает, только сжимает и разжимает правую руку.
У вас в сейфе что-то есть, тихо говорю. Вы трогаете ключ боитесь потерять.
Пауза.
Пойдёмте.
В кабинете советский сейф. Илья достаёт конверт. Почерк другой угловатый, нервный, явно Регинин.
Написала за два дня до смерти. Я нашёл это среди документов на похороны.
Внутри страница исписана до краев.
«Илья. Если ты это читаешь, меня уже нет, и ты нашёл коробку. Я знала, что однажды это случится. Но остановиться не смогла.
Я начала перехватывать письма Ларисы с 2004-го, через пять лет брака. Ты стал другим холодным, отдалённым. Я боялась, что уходишь. А потом увидела первое письмо в почте и поняла…
Она не отпускала тебя никогда.
Я должна была показать письмо, спросить тебя. Но боялась. Что уйдешь, что выберешь её. Я спрятала письмо. Потом второе. Потом всё…
Двадцать лет я крала твою почту, читала чужую любовь, презирала себя. Но не могла остановиться.
Я любила тебя так сильно, что сломала всё: твой выбор, её надежду, свою совесть.
Прости меня, если сможешь. Не достойна прощения… но всё равно прошу.
Регина».
Я опускаю письмо.
Кристина знает?
Нет.
Она должна узнать. Вы понимаете это?
Илья отворачивается.
Она обожала мать. Это её разрушит.
Она и так разрушена, тихо. Потеряла мать, боится потерять и вас. Ищет виноватых.
Потому и нападает на меня. Ей нужен враг иначе надо признать, что враг само горе. А против горя не повоюешь.
Он молчит.
Если скажете правду, она, быть может, возненавидит вас. На время. Потом поймёт. Если промолчите не простит никогда.
Глаза у Ильи влажные.
Я не умею с ней говорить. После болезни Регины… мы перестали разговаривать.
Научитесь. Сегодня.
Кристина приехала через час. Я видела из окна: как вышла из машины, угловато дёрнула резинку, как остановилась увидев отца. Они говорили долго. Сначала Кристина кричала, потом плакала, потом затихла.
Когда открылись двери, она вышла с Регининым письмом в руках. Лицо распухшее, глаза потерянные, но не злые.
Она подошла ко мне. Я подготовилась к упрёкам, обвинениям, чему угодно.
Я удалила пост, тихо говорит. Написала опровержение. И… простите. Я ошибалась.
Я киваю.
Я понимаю. Горе делает жестоким.
Не горе, качает головой. Страх. Я боялась остаться одна. Мама ушла, отец стал чужим. А вы были рядом. Видели её последние дни. Вы знали её иначе. Я решила вы хотите занять её место. Украсть отца.
Я ничего не хочу красть.
Знаю. Теперь знаю.
Она протягивает руку неуверенно, как будто впервые. Я жму её.
Мама… она была несчастлива, да? Всю жизнь?
Думаю о письме, о двадцати годах страха и ревности, о любви-клетке.
Она очень любила вашего отца. По-своему. Не всегда правильно. Но любила.
Кристина кивает, садится на крыльцо и плачет тихо, беззвучно.
Я рядом. Без объятий. Просто вместе.
Прошло две недели.
Меня восстановили на работе Кристина сама позвонила главврачу. Репутация хрупкая штука, но порой её можно починить.
Илья звонит вечером как тогда, в первый раз.
Зинаида Павловна, спасибо вам.
За что?
За правду. За то, что не дали мне прятаться.
Пауза.
Я уезжаю в Казань, говорит он. К Ларисе. Не знаю, что скажу, не знаю, примет ли. Но должен попробовать. Двадцать лет молчания слишком долго.
Я улыбаюсь он не видит, но, наверное, слышит.
Удачи вам, Илья Андреевич.
Просто Илья.
Через месяц он вернулся не один.
Я случайно увидела их на рынке. Илья несёт авоськи, Лариса выбирает помидоры. Обыкновенная сцена двое выбирают овощи. Но в каждом их движении было что-то от слаженной пары.
Илья замечает меня, машет рукой правой, не в кармане.
Я отвечаю и иду дальше.
В тот вечер я открыла окно в своей комнате. В мае пахнет сиренью и бензином с проспекта. Обычный запах. Живой.
Я подумала о Регине о её ландышах, письмах, клетке. О Ларисе о двадцати годах писем, ожидания, надежде. О Илье о его молчании, ключе, и о том, кто наконец сделал выбор.
Потом перестала думать. Просто сидела, слушала город и что-то ждала, сама не зная чего.
Телефон зазвонил.
Зинаида Павловна? Это Илья. Просто Илья. У нас ужин, Лариса печёт пирог. Присоединитесь?
Я посмотрела на маленькую квартиру двадцать восемь метров тишины. Потом на открытое окно.
Буду через час.
Я убрала телефон, взяла ключи и вышла.
Дверь тихо щёлкнула замком. Над городом догорал тёплый закат. Завтра, кажется, будет мирным…
