Пустая скамейка
Сергей Петрович поставил термос с чаем себе на колени, коснулся рукой крышки привычка проверять, не течёт ли, сильнее уверенности. Далёкий угол школьного крыльца был его именно здесь никто не мешал и не зацеплял сумкой. В одном кармане у него лежал маленький серый пакетик с крошками для голубей, в другом тщательно сложенная бумажка с расписанием внучки Даши: когда у неё продлёнка, когда музыкалка. Он знал всё наизусть, но держал бумажку в ладони, чтобы не забыть о времени.
На скамейке, чуть ближе к яблоне, всегда сидел уже Николай Андреевич. Его ладонь перебирала семечки не ел, а тихо считал; щёлкал пальцем, будто пробовал на звук, и пересыпал в левую ладонь. Когда Сергей Петрович подходил, Николай кивал, чуть смещался вбок. Приветствуя друг друга молча, как будто не хотели тревожить школьные стены.
У них сегодня контрольная по математике, сказал Николай, устремив взгляд на окна второго этажа большие, с занавесками.
А у нас по чтению, отозвался Сергей, и вдруг понял, что сказал «у нас», будто сам снова стал ребёнком.
Николай не смеялся над этим. Было приятно просто факт соединения.
Встретились они случайно, без слов и объяснений; пару дней просто совпадали по времени, потом начали узнавать друг друга по цвету куртки, по тяжёлой походке, по мешкам под глазами. Николай приходил всегда ровно за десять минут до звонка, смотрел на ворота, считал шаги охранника. Сергей сначала медлил, торчал в тени каштана, а потом присел и место стало общим, нельзя было занять чужой край.
Все вокруг привычно повторялось: хмурый охранник в тёмной будке, у которого всегда под рукой была газета и сигареты; учительница начальных классов проносилась мимо, делая короткие звонки: «Да, да, я перезвоню после уроков». Мамы спорили о новых секциях и о домашнем задании, дети на перемене махали из окна, лепили смешные рожицы. Сергей ловил себя на неясном ощущении ждёт он не только внучку, но и само повторение.
В какой-то момент Николай Андреевич принёс второй стакан керамический, с отбитым краем, и поставил рядом с термосом.
Мне чай нельзя, сказал он, сгущая оправдание. Давление. Только понюхаю.
А мне можно, ответил Сергей, чуть замедлился и налил два пальца крепкого заваренного чая. Хотите хоть запах?
Николай улыбнулся уголком рта.
Да, запахом можно насладиться.
И стал традицией: Сергей наливает, Николай держит стакан, чтобы не пролить, возвращает пустую чашку. Иногда они делили печенье «юбилейное», иногда тишину, в которой не было тяжести. Молчание между ними становилось как пауза, в которой разговор уже начался.
О внучках говорили осторожно будто о погоде, не рискуя проникнуть дальше. Николай говорил, что его Витя терпеть не может физкультуру, ищет повод задержаться в классе; Сергей смеётся: а вот Даша наоборот носится по коридору, что учительница просит «хоть немного постой». Потом беседы стали глубже. Николай однажды признался: когда жена умерла, не хотел выходить даже до магазина, только забота о Вите заставила выползти. «Надо», просто надо. Сергей не ответил тогда; вечером, когда тёр морковку на кухне, подумал расскажет в другой раз.
Он жил с дочерью Татьяной и внучкой Дашей в панельном доме на окраине Москвы, возле станции «Текстильщики». Дочь работала бухгалтером, возвращалась с работы усталая, говорила коротко, будто резала фразы пополам. Внучка шумела, как синица, но шум был тёплый, не раздражающий. Сергей Петрович старался быть тихим, не мешать, иногда казалось: его присутствие словно старый табурет на кухне, ни к чему не мешает, но напоминает о тесноте.
На школьной скамейке он вдруг заметил: есть место, где его ждут не просто потому, что он дед. Николай спрашивал: «Как давление?», «Врач назначил что-то новенькое?». Это были не вежливые вопросы, а забота, и Сергей отвечал честно, без лишнего.
Однажды Николай принёс корм для голубей. Пакетик шуршал, как крыша на ветру.
Они привыкли ко мне, сказал, рассыпая гранулы. Вот, смотрите как бегут.
Сергей высыпал корм, голуби бросились, их маленькие ноги засеменили по мокрому асфальту, и стало легко: простое действие кому-то стало лучше.
Так новые встречи стали привычкой. Не «пока Даша учится», не «пока время есть» а часть дня, которую нельзя вычеркнуть, как лишние слова на странице. Сергей стал выходить чуть раньше, чтобы наверняка занять своё место, следить, как Николай снимает перчатки, смотрит на окна, вдыхает воздух.
В тот странный понедельник не было ни привычной утренней суеты, ни коротких приветствий только пустая скамейка при входе, мокрая, с приклеенным жёлтым листом берёзы. Сергей вытащил носовой платок, вытер приятельский край, сел. Поставил термос сбоку, крошки сложил на колени. Охранник в будке играл в телефон, не замечал ничего вокруг.
«Понятно, опоздал», подумал Сергей, вспоминая, что аптеку всегда держат в очереди. Налил чай, сделал глоток, ждал. Когда звонок прозвенел, Николай не появился.
На следующий день снова пусто, газета была уже посуше, Сергей сел, подложив кусок «Московского комсомольца». Следил за каждым силуэтом пожилого мужчины, но ни один не подходил к скамейке.
Третий день злость как горький запах, не на Николая, а на пустоту без ответа: можно было бы сказать «ну и ладно», был он не был, но стало стыдно от своей жадности, права требовать не было. Всё равно ждал.
У Николая был старый кнопочный телефон, зелёный «Siemens». Сергей видел, как тот нажимает цифры, с трудом разбирая свой почерк. Он записал однажды номер, когда обсуждали такси для соревнования. Дома открыл блокнот, набрал длинный звонок, короткая пауза, тишина. Набрал снова ни ответа, ни голоса.
На четвёртый день подошёл к охраннику.
Простите, Николай Андреевич дед Вити Вы не видели?
Охранник посмотрел мутным взглядом, словно искал в памяти пароль-доступ.
Дедушек тут много. Я не слежу, буркнул он.
Он высокий, с усами, светлая куртка
Не запомнил, уткнулся обратно в свой телефон.
Сергей попробовал спросить у женщины, ругающейся по утрам на учителей:
Вы не помните Николая Андреевича?.. Витиного дедушку?
Никого не знаю, мне бы свою забрать, не отрывая взгляда, отрезала она.
У молодой мамы с коляской тоже спросил та задумалась:
Витю? Маленький, тихий. А дедушка? Может, заболел, сейчас все болеют.
Сергей вернулся, скамейка казалась огромной и холодной. Внутри тревога поднималась к горлу; он говорил себе не моё дело, но каждый раз, глядя на пустое место, чувствовал предательство.
Вечером рассказал дочери, пока она нарезала помидор:
Пап, мало ли, может, уехал, не отрываясь ответила Татьяна.
Он бы сказал, настаивал Сергей.
Не накручивай, у тебя давление.
Даша внимательно слушала за столом.
Деда Коля смешной был, сказала она вдруг. Говорит мне: «Ты читаешь быстрее, чем я думаю».
Сергей улыбнулся, и улыбка защемила сердце.
Может, дела у него, предположила внучка.
Ночью он не спал слушал, как дочь в другой комнате говорит тихо по телефону. Хотел подняться, снова набрать номер, но боялся услышать чужой голос, а может, просто тишину.
На следующий день увидел Витю. Мальчишка шёл с огромным рюкзаком, рядом строгая женщина с короткой стрижкой. Это мать, догадался Сергей. Решился подойти, не сразу дал им приблизиться к автобусной остановке.
Простите, вы Витина мама?
Да. А вы кто?
Я с вашим отцом, медленно сказал Сергей. На скамейке вместе детей ждали. Он не приходит, волнуюсь.
Женщина оценивала его взглядом, недоверчиво, как будто решала, можно ли пустить в свой круг.
В больнице он, сказала неохотно. Инсульт. Держится, врачи говорят, реабилитация. Телефон забрали, чтобы не потерял.
Сергей почувствовал, как ноги поехали под ним. Удержался за ремешок сумки.
В городской клинике? спросил.
На Лесной, в отделении. Там строгий режим.
Понимаю, сказал Сергей, и не понял.
Спасибо, что спросили, добавила она чуть мягче. Ему будет приятно.
Она ушла в сторону конечной остановки. Внутри у Сергея смешалось облегчение исчезновение объяснено, и новый страх, что объяснение больше, чем он может вынести.
Дома он снова рассказал дочери. Та нахмурилась:
Только не придумывай ещё визит. Тебя ещё охранником запишут. Кто он тебе?
В её голосе не было злости только страх: папин уход в новую заботу снова разорит их баланс.
Никто, сказал Сергей. И всё равно.
На следующий день пошёл в поликлинику, ту, где сам делал кардиограмму. Знал есть социальный работник, видел объявление у входа. В коридорах пахло хлоркой и мокрыми бахилами. Подождал свою очередь.
Женщина за столом усталая, лицо как недосушенная фреска.
Родственник? ровно спросила она.
Нет, просто мы вместе ждали ребят.
Информацию о пациенте без родных не даём.
Я не диагноз прошу, голос у Сергея стал выше просто записку он ведь один, а мы каждый день
Записку можно через отделение, если родные разрешат. Без них ничем помочь не могу.
Выйдя в коридор, сел на скамейку, страшно стало будто к чужому зашел, просить милостыню. Захотелось уйти, закрыться дома, больше не приходить к школе.
Но вспомнились маленькие жесты: как Николай держал чай, чтобы не пролить, как пододвигал корм для голубей, если Сергей забывал свой. Самый обычный день становился легче.
Теперь Сергей понял настала его очередь.
Он снова подошёл к Витиной маме, попросил номер мобильного. Она сначала замялась, потом выдавила: «Только не нарушайте режим».
Позвонил вечером.
Это Сергей Петрович. Хотел бы пару слов для Николая Андреевича. Вы сможете?
Он плохо говорит. Слышит. Я завтра поеду. Что передать?
На кухонном столе лежал блокнот с заготовленными словами. Сергей долго смотрел они казались чужими.
Скажите ему, что скамейка на месте, выдохнул. Я жду. И чай принесу, как можно будет.
Хорошо, передам.
Долго потом сидел на кухне, слушая, как дочь моет посуду, будто не слушает. Потом она сказала:
Пап, я поеду с тобой. Когда разрешат.
Сергей кивнул. Смысл был не в поездке, а в словах «с тобой».
Через неделю Витина мама у школы сказала:
Он улыбается, когда слышит про скамейку. Замахал рукой, будто зовёт. Врач сказал, процесс будет долгий, потом заберём к себе.
Внутри у Сергея что-то оборвалось встречи, наверное, больше не будут, но эта пустота, как снятое с гвоздя пальто, не исчезала.
Можно я письмо напишу? спросил он.
Коротко, пожалуйста.
Вечером Сергей Петрович взял чистый лист, крупно написал: «Николай Андреевич, я здесь. Спасибо за чай и семечки. Жду, когда выйдете. Сергей Петрович». Добавил: «Витя молодец». Перечитал несколько раз, сложил, подписал фамилию знал её по старой квитанции, где Николай ругался на огромные суммы ЖКХ.
На следующий день отдал конверт Витиной маме держал его, как фарфоровую чашку, не уронив ни крошки.
Когда прозвенел звонок, дети высыпали во двор. Даша обняла деда за талию, задорно кричала о новом рассказе слушал её, а сам глядел на скамейку. Пустота уже не злила она стала местом, где было что-то важное. Даже если важно только для тебя.
Перед уходом Сергей вынул крошки из кармана, высыпал на асфальт. Голуби прилетели, как будто тоже по расписанию. Он смотрел на них: здесь можно приходить не ради ожидания, а чтобы не закрываться.
Дед, ты чего задумался? спросила Даша.
Всё хорошо, улыбнулся он, взял внучку за руку. Завтра опять придём.
Сказал это как тайное решение себе, не другому. От этого шаги стали ровнее.
