Пустая скамейка
Знаешь, как бывает? Вроде обычное утро, но в голове то же самое расписание. Вот с этим согревает себя Сергей Петрович. Сидит с термосом на старенькой скамейке у входа в школу, обязательно проверит, не подтекает ли крышка привычка. На коленях лёгкий термос, в кармане пакетик с хлебными крошками для голубей, ну а для душевного спокойствия сложенная бумажка с расписанием внучки, Алёнки: когда у неё продлёнка, когда кружок по музыке. Всё помнит, но, как-то полегче, когда бумажка рядом.
Николай Андреевич уже на месте: как часы. Сидит, щёлкает семечки, только не ест их, а перекладывает из ладони в ладонь, будто считает. Когда Сергей Петрович подходит, тот чуть двигается, уступает место. Слов лишних не говорят: не принято громко здороваться у школы, свои негласные законы.
Сегодня у них математика, вроде контрольная, Николай Андреевич смотрит на окна второго этажа.
А у нас чтение, и сам смеётся от слова «у нас».
Николай не шутит, относится с пониманием.
Познакомились они незаметно. Просто одинаково ходили на встречу детей, потом узнавать стали друг друга по походке, цвету куртки, по тому, как ступает каждый. Николай всегда прибывал за десять минут до звонка, первым делом оглядывал ворота, смотрел, закрыты ли. Сергей Петрович поначалу стоял в стороне, потом однажды сел рядом от усталости, и с тех пор это их место.
Школьный двор жил своим ритмом: охранник в будке крутился со смартфоном, то выходил покурить, то возвращался, особо ни с кем не общался; учительница начальных классов спешила с подписанными тетрадями, вечно на бегу, бросает в телефон: «Да-да, после уроков». Родители спорят о секциях, домашке; дети на перемене машут руками возле окон. Сергей Петрович заметил, что ждёт не только внучку, но и сам момент привычный, как чай по утрам.
Однажды Николай Андреевич по-тихому протянул второй пластиковый стаканчик, поставил возле термоса.
Сам не пью, давление, смущённо говорит.
А у меня нормально, подмигивает Сергей Петрович, наливает чуть чайку. Хотите хотя бы понюхать?
Николай улыбается уголком губ.
Понюхать можно.
Появился у них незаметный ритуал: Сергей Петрович наливает чай, Николай держит стаканчик. Иногда делят печенье, иногда делят молчание. Молчание между ними как пауза во фразе, не тяжёлое, а привычное.
Про детей говорят осторожно, будто о погоде спорят. Николай рассказывает, что его внук Витя физкультуру терпеть не может ищет причину остаться в классе. Сергей Петрович смеётся: его Алёнка, наоборот, носится так, что учительница просит не бегать. Потом разговоры становятся шире: Николай признаётся, после смерти жены долго не мог выйти из дома, только из-за школы начал «надо». Сергей Петрович сразу не поделился, но вечером, моет посуду, думает так и хочется рассказать.
У него двушка на окраине, живёт с дочкой и внучкой. Дочка, Наталья, бухгалтер, домой поздно, усталая, говорит коротко. Алёнка шумная, радостная шум от неё, но совсем не тяжёлый. Сергей Петрович старается быть полезным варит компот, покупает продукты, не мешает. Иногда думает он в квартире как лишний стул: стоит, не мешает, но тесноту напоминает.
Вот на скамейке впервые заметил, что его ждут не по обязанности: Николай спрашивает не формально «Как давление?» или «К врачу ходили?» а по правде. Сергей Петрович отвечает честно, не задумываясь.
Однажды Николай притаскивает маленький пакетик корма для птиц.
Голуби уже привыкли, вот идут, говорит.
Сергей Петрович насыпает корм, голуби сразу летят. Это простое действие и кому-то хорошо. Легче становится, и птицы довольны, и сердце.
Встречи становились частью жизни, не «просто пока ждёт» или «на досуге», а важной частью дня. Перестал приходить в притык выходит заранее, чтобы не спеша занять место, встретить Николая, посмотреть, как тот снимает перчатки, как смотрит на окна.
А потом понедельник, Сергей Петрович приходит, а скамейка пустая. Мокрая после дождя, на ней жёлтый лист липнет. Он вытирает, садится, термос ставит рядом, крошки достаёт. Охранник в будке в телефоне, дела до него нет. «Наверное, задержался», думает он. Николай обычно не опаздывал, но очереди в аптеке бывают. Сергей Петрович пьёт чай ждёт. Но звонок, а Николая нет.
На следующий день опять пусто. Сергей раскладывает газету садится, смотрит на каждого пожилого мужчину в чёрной куртке, ищет знакомое лицо, но никто не подходит.
На третий день злится: не на Николая, а на саму пустоту, непонятность. Даже мелькает «Ну и ладно, значит, не надо». Стало стыдно да кто он такой, чтобы требовать? Но всё равно внутри недовольство.
У Николая телефон старенький, кнопочный. Сергей Петрович записал номер, когда-то обсуждали, как внука на соревнования вызывать такси. Он открывает блокнот, набирает. Гудки, потом короткий сигнал, после тишина. Пробует снова то же.
На четвёртый день подходит к охраннику.
Николай Андреевич, дедушка Вити, тут всегда сидел. Не видели?
Охранник смотрит с равнодушием:
Дедушек тут много, не запоминаю.
Высокий, с усами, но слова звучат жалко.
Не знаю, уже листает телефон дальше.
Спрашивает у женщины, что у ворот часто ругается на учителей.
Не знаете Николая Андреевича?
Нет, мне бы своего забрать, огрызается.
Тогда подходит к молодой маме с коляской, иногда та ему улыбается.
Простите, вы Витю знаете? Из третьего «Б».
Витю тихий, кажется. А что?
Дедушка не приходит. Волнуюсь.
Мама пожимает плечами:
Может, приболел. Сейчас многие болеют.
Сергей возвращается, в душе скребёт беспокойство. Вроде и не его дело, но пустое место слишком заметное, будто он сам предал кого-то.
Дома делится с дочкой, пока та режет салат.
Мало ли, пап, не смотрит, Может, к родственникам уехал.
Он бы сказал.
Ты же не знаешь Не накручивай, давление и так
Внучка, Алёнка, рисует за столом.
Деда Коля? Он классный, говорил, что я читаю быстрее, чем он успевает думать.
Сергей улыбается, но улыбка тревожная.
Может, у него просто свои дела, говорит внучка.
Сергей кивает, но ночью не спится, хочется ещё раз набрать номер, но страшно услышать чужой голос, или ничего.
Наутро на скамейке ждёт и замечает Витю, мальчик выходит последним, с большим рюкзаком, рядом строгая женщина с короткой стрижкой мама.
Он подходит не сразу, даёт пройти немного, а потом догоняет.
Простите, вы Витина мама?
Да. А вы кто?
Мы с вашим папой ждали детей, я Сергей Петрович. Он перестал приходить, волнуюсь
Мать смотрит внимательно, решает, можно ли доверять.
В больнице он, инсульт. Не так чтобы совсем страшно сейчас в отделении. Телефон забрали, чтобы не терял.
Сергей словно осел ноги ватные, держится за ремень сумки.
В какой?
Городская, на Лесной. Только туда просто не пускают, поймите.
Понимаю, хотя на самом деле не совсем.
Спасибо, что спрашивали ему будет приятно.
Женщина берёт Витю за руку, уходит. У Сергея облегчение и тревога, есть объяснение и новая забота.
Дома всё рассказывает дочке. Она только хмурит брови:
Пап, не суйся, ещё тебя в охрану запишут. Кто он тебе?
В этом слышит не злость, а страх чтоб отец не начал переживать за чужих слишком сильно.
Никто. И всё же
На следующий день идёт в районную поликлинику у них там есть соцработник, видел объявление. В коридоре пахнет хлоркой, мокрыми бахилами, очереди, кто-то ругается. Сергей тянет номерок, ждёт.
Женщина слушает внимательно лицо уставшее.
Вы родственник?
Нет.
Тогда информацию не дам, персональные данные.
Я не диагноз прошу, только передать записку он один, понимаете? Мы каждый день оправдывается.
Понимаю, чуть мягче. Записку через родственников, или уже отделение. Без семьи никак.
Сергей выходит, садится на лавку, чувствует себя неловко, смешно. Думает: «Всё, старый дурак, полез не своё». Хочется домой запереться, не возвращаться к школе.
Но вспоминает, как Николай держал стаканчик под чай, сам приносил корм, когда тот забывал. Мелкие заботы но от этого день легче. Сейчас его очередь хоть что-то сделать.
Он подходит к Витиной маме у школы, просит номер телефона. Та сначала отказывает, потом, видя упрямство, даёт.
Только не балуйтесь там, шутит. Там режим строгий.
Сергей звонит вечером.
Это Сергей Петрович. Можно Николаю Андреевичу пару слов передать?
Женщина в трубке замолчала.
Он сейчас плохо говорит но слышит. Я завтра поеду, что сказать?
Сергей смотрит на блокнот с заранее написанными фразами, но кажется всё чужое.
Скажите, что скамейка на месте, тихо говорит. Что я жду. Чай принесу, как можно будет.
Хорошо, передам.
Он долго сидит на кухне после разговора. Дочь моет посуду, делает вид, что не слушает. Потом ставит тарелку в сушилку:
Пап, если хочешь, я с тобой схожу. Когда разрешат.
Сергей кивает. Главное не то, что она пойдёт, а что сказала «с тобой».
Через неделю мама Вити снова подходит.
Он улыбнулся, когда сказала про скамейку. Врач говорит, реабилитация долгая. Потом заберём к себе, одного оставлять нельзя.
Сергей чувствует, как пустота разрастается их встречи, возможно, не вернутся. Словно пальто сняли с крючка всё равно пусто.
Можно я напишу ему письмо? спрашивает.
Можно, только коротко, ему сложно долго слушать.
Вечером пишет крупно: «Николай Андреевич, я здесь. Спасибо за чай и семечки. Я жду, когда выйдете. Сергей Петрович». Добавил: «Витя молодец». Перечитал, не стал ничего менять. В конверт, на фамилии пишет знает по квитанции о квартплате, тот когда-то показывал, ругался.
Наутро приносит конверт к школе, отдает маме Вити. Держит аккуратно, будто что-то хрупкое.
Когда дети выбегают после звонка, Алёнка подскакивает, обнимает за талию, сразу делится впечатлениями про уроки. Слушает, но всё равно краем глаза смотрит на скамейку. Она пустая, и больше не злится. Пустота стала местом, где было что-то настоящее, и это важно.
Перед уходом вытряхивает крошки голубям, те слетаются быстро, будто расписание школьное знают. Сергей смотрит на них и ловит себя на мысли: можно приходить сюда не ради ожидания, а чтобы быть рядом, не закрываться от мира.
Дед, ты чего задумался? спрашивает Алёнка.
Ничего, улыбается он, берёт внучку за руку. Пойдём. Завтра тоже придём.
Не кому-то пообещал себе. И от этого шаги стали спокойнее.
