Скатерть белая, жизнь серая
Борщ сегодня удался. Я был в этом уверен, потому что в процессе приготовления попробовал его пару раз, на всякий случай. Свёкла, только с утреннего базара на Соломенке, мясо на косточке томилось не менее двух часов всё как положено. Чеснок добавил в самом конце, иначе какой смысл. На столе свечи, белоснежная льняная скатерть, бережно хранимая для настоящих событий. Пятнадцать лет вместе неужели не повод?
За окном темнело. Киев в октябре всегда такой промозглый, колючий, с кислым запахом сырой листвы и сквозного ветра с левого берега. Я проверил, ровно ли лежит прибор рядом с тарелкой, мелочь, а приятно. Огляделся ещё раз: всё хорошо, даже скатерть как будто белее обычного, особенно в огнях свечей. А потом вдруг понял, что стою посреди кухни, слушаю, как в тишине комнаты ненавязчиво тикают советские часы над холодильником.
Катя пришла ближе к половине девятого. Я услышал, как она долго открывает дверь своей связкой ключей, как что-то тяжёлое ставит на пол в коридоре, а потом щёлкает выключателем и шаркает по ламинату сентябрьская обувь в это время года уже не особо просыхает.
Ну что там у тебя? спросила она от порога, не раздеваясь, всё ещё в куртке, слегка покрасневшая от киевского ветра.
Давай, мой руки да садись. Я как мог улыбнулся. Чакай, сейчас борщ налью, курицу с рынка принес и салат нарезал.
Катя стянула куртку прямо у дверей кухни, повесила на спинку стула и окинула взглядом комнату.
А чего это свечи? поинтересовалась она.
Да как… Годовщина же у нас.
Катя промолчала, пошла к умывальнику, быстро сполоснула руки и села за стол. Я налил борщ, поставил перед ней. Сметану, густую, деревенскую, только с Позняков, положил сверху щедро Катя любит, чтоб ни в чём себе не отказывать.
Катя понюхала борщ, помешала ложкой, попробовала.
Кисловато, бросила она вполголоса.
Я сел напротив.
Да? По-моему, в меру.
Моя мама по-другому варит. У неё всегда такой, что ложка стоит, и сразу чувствуется борщ настоящий. Домашний.
Я вздохнул, попробовал сам.
Ешь, пока горячий.
Я и ем, сказала она, крутнув тарелкой. А скатерть эту зачем достал? Зальёшь же.
Я аккуратно.
Знаю я такое «аккуратно»… Вот мама всегда бордовой стелет на праздники, вот это практично и со вкусом.
Я смотрел на свечи, как их огонь чуть дрожал от движения Кати за столом.
Катя, спокойно начал я, сегодня пятнадцать лет, как мы женаты.
Знаю, ну. Она будто удивилась.
Ты даже словом не обмолвилась.
Катя подняла на меня глаза, как будто удивилась и, даже, может, немного обиделась.
А что сказать? Поздравить? Мы же всё равно вместе, чего этот официоз.
Просто… пятнадцать лет дата.
Ну, пятнадцать и пятнадцать. Курица где?
Я встал, вынул курицу из духовки румяная, с тимьяном, как она любит.
Пересушил, тут же сказала Катя, едва отрезав край.
Я только что вынул, ещё сочная.
Не угадал. Моя мама щедрей фольгой накрывает, и гарнир всегда сочнее.
Катя положила себе кусочек, неговоряще жевала. За окном проехала старенькая «Волга», разлила свет по кухонной стене.
Ты сегодня к маме заезжал? спросила вдруг Катя.
Да, после работы. А что?
Просто так.
Она снова бросила взгляд на скатерть.
Зря белую достал, правда. Несерьёзно. Вот мама моя умеет красиво: и сервировка, и хлеб под нарезку, всё как полагается. А ты… Она ткнула на хлеб. Порезал ломтями посмотри только, какие.
Я отложил вилку в сторону. Не демонстративно, просто аккуратно, рядом с тарелкой. Внутри что-то сжалось и распрямилось. Хотелось подышать.
Катя, прозвучал у меня ровный голос, даже удивился себе, ты понимаешь, что сейчас говоришь?
Она медленно повернула голову в мою сторону с раздражением, как когда тебя отвлекают во время обеда.
Что? Я ж без злого умысла просто у мамы вкуснее получается, это и не обсуждается.
Ты пришла домой и начала критиковать борщ, курицу, мой хлеб, скатерть. Я готовил три часа…
Ну и что, я должен теперь аплодировать? Это твоя обязанность. Я работаю.
Я промолчал секунду.
Обязанность? повторил, как пробуя вкус слова.
Ну да, всё логично: ты дома, ты готовишь, я приношу деньги.
И пятнадцать лет это что, данность?
Что ты хочешь стихи и шампанское? Сказала бы сразу. Моя мама всегда говорила: в семье главное порядок, а не романтика.
Свеча прыгнула огоньком, как будто сама заметила что-то.
Я молча снял с тарелки остатки, подошёл к окну, посмотрел на вечернюю Днепр, жёлтые окна напротив, дерево, почти облетевшее.
Катя, собирай вещи.
Она вскинула голову.
Что?
Собирай и уходи. Пожалуйста.
Она смотрела недоумённо, будто я заговорил на китайском. А потом рассмеялась коротко, почти как чихнула.
Ты серьёзно?
Вполне.
Из-за борща?
Не из-за борща.
А из-за чего? Из-за мамы? Смешно, честное слово.
Мне не смешно.
Ты что, обиделась? Ну, прости. Садись, поешь.
Нет, Катя.
Она растерялась, а я просто стоял у окна, спина прямая, спокойствие как будто на дне души был лёд. Наверное, ожидала слёз, криков, хлопанья дверями, всего этого театра. Только не тишины.
Ты не шутишь, медленно произнесла она.
Нет.
Тишина. Часы всё так же тикали.
Из-за одного разговора? спросила она.
Не из-за одного. За пятнадцать лет одного и того же. Катя, иди. Собирай. Что нужно бери, остальное потом.
Катя постояла минуту, потом пошла в спальню, и я слышал, как она открывает шкаф, как шуршат пакеты. Я остался на кухне. Свечи горели прямо и ярко.
Когда она вышла, поставила сумку, задержалась на пороге, посмотрела на белую скатерть и борщ.
Пожалеешь.
Может быть. Прощай, Катя.
Дверь хлопнула. Щёлкнул замок. Я сидел и слушал, как утихают шаги.
Потом задул свечи жечь больше было не для кого, вымыл посуду, борщ убрал в холодильник. Есть не хотелось.
Квартира пахла луком и немного промозглым октябрём в подъездах уже открывают окна, а батареи не топят, как надо.
Лёг в постель почти в одиннадцать. Засыпал долго, слышал соседей, телевизор. И только одно не давало думать я не плачу. Вот ведь странно.
***
Алла Васильевна открыла дверь раньше, чем я успел второй раз позвонить. Она, по-моему, всегда ждала меня вечером, приступив у двери, словно знала наперёд.
Саня! всплеснула руками она, глядя на сумку. Господи ты боже мой, что стряслось?
Катя выгнала.
Что? Вот так вот? Алла Васильевна отступила, пропуская, Я же тебе говорила, Сашенька! Кто тебя любит так, как мать? Заходи, суп картофельный настыл, ешь скорее.
Я снял ботинки и прошёл на кухню. В квартире пахло едой и чем-то бабушкиным: печенье, ладан, немножко старых подушек.
Мама не умолкала за плитой.
Я ещё в начале видела, что она не твоя женщина. Холодная, бездетная, и борщ у неё без души. Суп попробуй, вот, хлеб тонко нарезан.
Я посмотрел на хлеб ломтики ровные, прозрачные. Катя всегда отрезала толстины.
Мам, не надо.
Что не надо? Правда ведь всё! Пятнадцать лет терпел, и к чему пришёл? Ни детей, ни лада в доме. Суп ешь давай.
Ел и молчал.
Первые дни прошли, как в тумане. Работа-дом, телевизор-ужин. Мама готовила каждый день, с заботой. Котлеты выкладывала на тарелку, говорила: «Ты плохо выглядишь. Пусти жизнь по-другому, Саша».
На третий день мама сама разобрала мою сумку.
Серую рубашку не носи мятая. Я тебе синюю выглажу, тебе идёт, объявила за ужином.
Серая мне нравится.
Ну и что. Я лучше знаю.
Я промолчал, доел котлеты. Каждый вечер истории про соседку, про Катю между делом я не слушал.
Через неделю мама решила, что ещё и обувь надо сменить.
Саша, твои ботинки все развалились. Пошли в субботу на рынок.
Они нормальные.
Я посмотрю подметка отходит.
В субботу мы пошли. Мама долго выбирала, настаивала на коричневых ботинках с пряжкой.
Смотри, как солидно.
Мне не нравятся.
Не спорь, лучше эти.
Купил коричневые. В зеркале увидел мужика в обуви не своей ни радости, ни злости.
Вечерами слушал сказ о том, какой я был мальчик хороший, как она одна его поднимала, как Катя не оценила хрустального счастья. Кивал.
Иногда думал о белой скатерти, свечах, о том, зачем нужно было это всё пятнадцать лет, просто дата. Даже если хочется забыть, получается не сразу.
К концу месяца расписание стало неизбежным: «во вторник к врачу, в четверг к тёте Вале, в пятницу пирог печь буду не опаздывай».
В пятницу задержался на работе, позвонил матери в автобусе, слушал её монолог в телефон, смотрел в вечерное окно. Пирог был хороший. Всё было хорошо.
Просто иногда стало давить в груди не больно, а как будто дышишь уже давно не в полную.
***
Первые три недели Катя жила замороженно работа, суп, сон. От тишины в квартире сначала муторно, потом привыкаешь, становится просто пусто.
Оля, подруга, звонила часто: «Катя, приезжай ко мне!» Катя отнекивалась, но Оля всё же пришла, с вином и пряниками. Вечером до двух болтали про борщ, про свечи, про маму Оля только хмыкала: «Вот гад».
Ты правильно сделала, сказала Оля на прощание. Да страшно, но скоро отойдёт.
После Оли Катя стояла у окна, смотрела на вечные синие шторы она даже не помнила, почему Виктор их купил когда-то. Сняла их на следующий день, долго возилась, карниз тяжёлый, табуретку ставить пришлось. Повесила новые простые, льняные, светлые. Комната стала непривычной, но солнечной даже в пасмурный октябрь.
Потом попросила соседа Петра помочь переставить диван. Теперь утром на него падал новый свет, и это было неожиданно приятно.
Сон вернулся не сразу, но со второй недели стало легче, досыпала, наконец.
На работе всё как прежде; Катя бухгалтер надёжный, аккуратный, уважаемый. Начальница Ирина Сергеевна строгая, но справедливая. В конце октября вызвала к себе.
Катя, в следующем году я уезжаю к дочери в Минск. Директор хочет предложить тебе место главного бухгалтера.
Катя растерялась.
Мне?
Конечно. Кто тут работает, я вижу. Думать нечего, соглашайся.
Катя долго осмысляла новость на обратном пути в автобусе. Такой шаг то ли радость, то ли тревога, раньше ведь не решалась. Бывший муж всегда говорил: «Карьеру зачем? Я обеспечу». Тогда Катя соглашалась её учили уступать.
Теперь смотрела на снующие фары на Грушевского, и думала: а что, действительно почему бы не взять ответственность?
В ноябре переклеила обои в спальне, купила новые светлые шторы, абажур оранжевый, поставила герань на подоконнике: запах детства, чистоты. Квартира начала становиться её по-настоящему, без удушья чужого мнения.
Юридические вопросы с Виктором решила через адвоката мирно, спокойно. Квартира осталась Катиной, он не настаивал.
В декабре Катя подписала согласие стать главным бухгалтером. Ирина Сергеевна пожала руку впервые улыбнулась по-настоящему.
Новый год встречала у Оли весёлая толпа, дети, собаки, тазики с оливье. Хорошо, даже приятно грусть была особенная, тихая, что бывает после затяжной бури. Катя смотрела на салют за окном и понимала: год прошёл, она осталась в строю, всё впереди.
***
Зима у меня сложилась тяжеловато.
Мама решила: надо к врачам записала к терапевту, гастроэнтерологу, на ЭКГ. Всё по её инициативе: «Саша, ты стал плохо выглядеть, надо провериться». Врачи только разводили руками: «Всё в пределах нормы».
На работе был невыносим кто-то замечал. Коллега Гена, с которым курил под козырьком во дворе, спросил:
Саня, ты чего такой злой нынче?
Всё нормально.
Домой не тянет? сокрушенно спросил. Я промолчал.
Не хотелось возвращаться ни в офис, ни в квартиру в Харьковском районе, никуда вообще. Куда хотелось не знал.
Мама каждый вечер встречала с кастрюлей супа, тарелкой салата, и с новой программой на завтра: что надеть, куда сходить, кого поздравить. Если задерживался тревожась звонила, а если не брал трубку писала СМС: «Саша, я переживаю!»
В феврале задержался у Гены, тот пригласил посмотреть хоккей чисто по-мужски. Вернулся в начале одиннадцатого: мама сидела на кухне без света, ждала.
Где был?
Мам, предупредил же, что буду поздно.
«Задержусь» что за слова? Я волновалась, давление поднялось.
Мам…
Вот ешь, котлеты остыли. И телефон не глуши, я три раза пыталась дозвониться.
Не слышал. Шумно было.
Хоккей, повторила она, как приговор.
Я ел и чувствовал, как начинаю оправдываться за каждую мелочь: за рубашку, за еду, за опоздание.
Когда-то я гордился, что мама всегда права. Теперь это казалось странным и обидным.
В марте попробовал снять комнату поближе к работе нашёл подходящий вариант, сообщил маме. Она заплакала.
Значит, я тебе мешаю. Уходи, если стало тяжело, сказала, и я не смог уйти.
Ночами снилась Катя стоит на кухне, режет хлеб, или мы едем куда-то вдвоём… Просыпаюсь, вокруг потолок маминой квартиры, и ничего только глухая пустота.
Думал: как она там? А потом сразу: да плевать, нашла бы уже себе кого.
И это почему-то злило.
***
Неожиданно февраль выдался ярким: снег хрустел под ногами, солнце било в окна, я искал солнцезащитные очки себе наконец взял, давно мечтал.
Работа шла: новые обязанности главного бухгалтера непривычно, но по силам. Начальник, Андрей Леонидович человек строгий, но справедливый, делом доволен. Коллеги с пониманием, и даже младшая снабженка Даша иногда приносила без слов кофе, просто ставила на стол.
В марте Оля позвала на день рождения к знакомой Наташе. Я не хотел: малознакомые люди, шум, вымученная вежливость. Оля настояла: «Саша, выйди в свет!»
Наташа оказалась женщиной хлебосольной, с двумя котами и роскошным фикусом посреди комнаты. Народу человек двенадцать. Первое время вертелся возле Оли, потом разговорился с Виктором учителем истории, болтали про фильмы, книги.
Светлана сидела напротив. Я начал её замечать только потом: неброская, добрая, в светлом свитере, почти не говорит, но слушает вдумчиво, и улыбается, если вдруг шутка. К концу вечера мы стояли у окна, пили чай, разговор как-то сам пошёл она работала инженером, давно вдова, сыновья выросли. Она говорила спокойно, не жалуясь.
Вы давно знакомы с Олей? спросила я.
С университета. Саша, вы и сами из Киева?
Я с Борщаговки, всю жизнь здесь, ответила она.
Поговорили, обменялись телефонами, без особого подтекста просто так удобно. Через три дня получила от меня сообщение: «Пойдём кофе выпьем?», она согласилась.
Встретились в небольшой кофейне возле метро «Золотые Ворота», говорили почти два часа. Я рассказал о разводе, она слушала, не перебивала. Потом она поделилась своей историей.
Потом была прогулка по Андреевскому, потом кино, потом пригласила в гости на ужин.
***
Светлана жила в кирпичной пятиэтажке на Подоле, пятый этаж без лифта. Я пока поднимался, представлял себе холостяцкий кавардак (так у нас обычно и бывает). Думал: вот войду сейчас будет стыдно.
Она открыла дверь, пахнуло яблоками и корицей.
Проходите, Саша, пирог почти готов, только достал, сказала Светлана и улыбнулась.
Квартира простая, живая, без показной чистоты: на полке вперемешку книги и инструменты, на кухне газета, на столе чашки не из набора. Но уютно.
Мы вместе готовили я резал помидоры, она сыр. Разговоры были не обязательны, и паузы не тяготили.
Я ждал, что вот-вот услышу знакомое: хлеб не такой, соус не тот… Но не услышал.
Она благодарно посмотрела, разлила вино, улыбнулась.
Спасибо, что пришли, Саша.
Три слова. Лучше не скажешь. Я вдруг почувствовал что-то лёгкое будто снял со спины тяжёлый мешок.
В окне уже зажглись фонари, на деревьях едва-едва набухли почки. Пирог в духовке потрескивал, пахло яблоками. Мы затянулись разговором вспоминали детство, специализацию, учёбу, проекты. Я слушал её и думал: вот ведь хорошее есть восстанавливать то, что разрушили годы.
Провожал её потом до лифта. Она сказала:
Мне хорошо рядом с вами, и поехала по своим делам. Я поднимался домой и впервые заметил, что могу идти не спеша и это уже удача.
***
Лето прошло тихо.
Со Светланой мы часто виделись, без спешки. Вместе на базар, она зелень, я мясо; готовили вдвоём приятнее, чем когда-то одна или для оценки.
В июле осталась у меня на ночь просто так, чтобы не ехать вечером, утром я сварил ей кофе, молча подал в постель.
На работу сегодня? спросил я.
С обеда.
Может, до рынка, за черешней?
Светлана взяла чашку двумя руками, посмотрела в окно синий летний рассвет, поют скворцы. Она вдруг заплакала, но тихо, и улыбнулась.
Хочу, сказала.
Осенью предложил ей переехать. Не торжественно, просто между делом на кухне, после ужина:
Света, может, вместе будем жить? Я тут простор сделал, и мне вдвоём лучше.
Дай мне подумать.
Думала недели две, затем переехала. Книги, цветы, любимый абажур, полотенца. Комната наполнилась ещё одним дыханием книгами, запахом герани, её голосом.
В декабре расписались скромно, позвали только Олю и моего друга Андрея. Посидели, посмеялись, даже Оля прослезилась, а сказала от радости.
В январе Светлана узнала, что ждёт ребёнка.
Она долго стояла с тестом в руках. 43 года, всегда считали, что детей не будет: и врачи не запрещали, всё само собой ушло, а потом вдруг… вот полоски, вот счастье.
Я был дома, чертил эскизы. Она вошла, просто протянула тест.
Ну что? Я помог ей обнять.
Это хорошо, Саша, сказала она наконец. Я держал крепко, она рыдала, а я шептал: «Всё хорошо».
***
Весна шла вновь по Киеву. Светлана теперь ходила медленно, бережно, я рядом держал за локоть.
Шесть месяцев. На работе все знали, начальник сказал: «Поздравляю, Светлана Васильевна, место за вами». Даша на работе смотрела с уважением, даже завистью; к женщинам, умеющим жить.
Дом наполнился заботой кроватка ждёт сборки, ночник-луна, стопка ползунков. Светлана иногда открывала ящик, перебирала вещи спокойно и благодарно.
Утром она сидела с чаем у окна пахло травой, яблоневым цветом, свежестью. Было необычно хорошо и спокойно.
Иногда возвращалась мыслями назад: не с злостью, просто с лёгкой тоской по той себе, которая боялась, уступала, старалась а теперь нашла свою жизнь. Про Виктора ничего не знала, Оля как-то сказала, что виделись в магазине устарел, постарел очень. Светлана сказала: «Как есть». Нарушать прошлое не хотелось.
***
Я сидел на кухне у мамы. Весна уже ждала за окном, но тут, в квартире, вечная зима: тяжёлые портьеры, неизменный запах старых вещей.
Мама мешает суп и говорит:
Ты опять тусклый какой-то. Надо к врачу. Я узнала в седьмой поликлинике, хороший кардиолог. Запишу.
Мам, со мной всё нормально.
Нет, не нормально. Мужчины всё терпят, а потом поздно. Отец твой
Я смотрел в стол. Клетчатая синяя скатерть практично, не испортишь.
Ешь, пока суп горячий. Гречневый, как любишь.
Спасибо, мам.
Мама задумалась.
Саша, ты бы подумал о Люде. Вдова, приличная женщина. Всё спрашивает о тебе.
Мам.
Что мам? Взрослый ты уже, не дело без хозяйки. Без женщины плохо.
Мам, у меня есть кому заботиться.
Она удивилась:
Кто же?
Да никто. Просто не надо с Людой.
Молчание.
Всё думаешь о Кате? Она тебя выгнала. Зачем вспоминать?
Я поднял глаза.
Мам, не надо.
Мы коротко помолчали. За окном воробьи весело щебетали.
Ешь, пока остыл, сказала мама.
Я ел суп и думал, как всё было в ту ночь, когда пришёл домой, разговаривал будто впустую, а на самом деле строил клетку себе сам. Раньше винил женщину, а теперь вдруг понял: клетка собственная.
Вкусно? спросила мама.
Вкусно, мам.
Вот видишь, без меня пропадёшь.
Молчал.
Сквозь окно светила полоска яркого апрельского солнца.
Я медленно ел суп.
***
Светлана этим апрельским вечером вышла на балкон живот уже большой, неудобно стоять, но весенний воздух тянет. Снизу пахнет сырой землёй и чем-то свежим, что приходит только весной.
Дома, за спиной, я что-то говорил по телефону, на столе две чашки и оранжевый абажур, родной, как и наша жизнь теперь.
Светлана положила руку на живот, малыш толкнулся.
Привет, шепчет она.
Страшно и радостно эта тёплая, честная радость, без обещаний, но с верой, что всё впереди. Апрельский закат, запах земли, свет на кухне и маленькая жизнь внутри, вот оно счастье.
Светлана ещё немного смотрела в вечер, а потом вернулась в дом.
