Дача отца
О том, что их с папой дачу продали, Ольга узнала внезапно, как будто всё происходило не наяву, а в сонном мареве. Дремлющий город, звонкий, рассыпающийся на звезды телеграф, хрупкий провод и голос мамы, плывущий туда, где всё уже давно привычно и никак не удивляет. Как будто сама она просто случайная тень, затесавшаяся в чужой разговор. Ошибка случайная, как бывает только во сне, когда телефонистка берет и подключает тебя к беседе сразу двух людей, мамы и родной тёти Ирины, по этим волнам, что уносят голоса сквозь сто двадцать километров пространства. Два города, два живых голоса переплетаются за пару минут, перетирают между собой самое важное: дача продана, теперь можно разгуляться, даже ей, Ольге, чуть-чуть помочь рублями.
Ирина и мама, такие до боли родные, перебрасывают слова, похожие на медные листья. Папа всегда говорил, что физику надо учить, чтоб понимать всякое движение, но для Ольги физика была как лунная дорожка вроде видно, а потрогать нельзя.
*
Папа, отчего в сентябре такое солнце?
Какое, Олюшка?
Сам не знаю не как в августе. Мягкий, будто пушистый свет, а не жар.
Физика, Оля! Сентябрь другие небеса, космическая дорожка! Лови яблоко!
Папа кидал ей большое, покатое, ярко-алое яблоко, будто только что выросшее прямо из облака. Яблоко пахло медом и летней грозой.
Пепинка?
Нет, это полосатое коричное, пепинки ещё зелёные!
Яблоко хрустело, как первый снег, рот сразу заполнился сладкой летней пеной, в которой живёт дождь, земля и куча невидимых жуков. Несмотря на сочное яблоко, Оля плохо разбиралась в сортах, как и в физике, что теперь мешало больше всего на свете! Ведь Ольга Соколова училась в восьмом классе и была тайком, уже второй год, влюблена в учителя физики, хоть он смотрел на неё, будто сквозь стеклянную банку с огурцами. Мир сходился к одной точке, небеса щемились в клетку школьной тетради, а папа всё без слов понимал по её рассеянным глазам и тоске в лице. Год назад Ольга уже во всём призналась проревела, уткнувшись носом в папину рубашку, всю ночь. Мама тогда была далеко, отдыхала в санатории, старшая на двенадцать лет сестра училась в другом городе.
Папа на даче будто превращался в другого веселого, шепчущего мелодии, чуть свистящего как будто вместо слов вылетают у него нотки и рябчики. А дома Олина мама правит бал и иногда сестра, когда приезжала на выходные. Мама настоящая царевна, заведующая военной библиотекой, статная казачка с раскатистой гривой волос, хна и дождь веет по квартире, когда она выходит из ванной, кутаясь в полотенце, словно в мишуру из облаков. Красоту мамы видят все, а папа ниже ростом, старше почти на десяток лет и как-то незаметен. Так и сказала как-то сестре, Оля подслушала и обиделась.
Саша у нас незаметный. Но и не должен мужчина быть красивым.
Так, на фоне медных маминых волос и громких поступков хватает и блистающей посуды, и грозового характера. Мама любила уют и чистоту, где книжки на полке и цветы подоконнике, а солдатики (как называл их папа) кое-как втиснуты на полу проходной комнаты их маленькой двушки. Пока папа служил в армии, частенько кто-то приезжал перекантоваться или работу найти. Солдатики папины. В 1960 году его уволили по хрущёвскому сокращению «миллион триста тысяч солдат и офицеров», и папа оказался наедине с гражданской жизнью. Работал потом механиком на липецком телеграфе, а солдатики по старой памяти выкапывали для него целину, строили дачу бесплатно, сменяя друг друга и шутили, будто строят барскую усадьбу.
Домик с верандой, на крыше летом Ольга любила читать папа прямо на крышу ей подавал миску с крыжовником, вишней или клубникой. Вкусно, счастливо, ни одна невзгода не пробралась туда, пока горела печка и пахли яблоки. Мама приезжала редко, берегла свои ухоженные руки, Оля любовалась ими, а папа их целовал.
Такими руками не грядки, а книги раздавать улыбался он и подмигивал.
*
Сентябрьский дождь затихло барабанил по крыше веранды, звуки казались весёлыми, будто бы сговариваются между собой, чтобы не пугать осенней печалью. Оля прятала книгу.
Оля, спускайся! Мама скоро с Ириной приедет, надо обед готовить, голос папы на даче звучал будто прозрачнее, звонче.
Но Оля все тянула время, вскидывала голову небо набухшее, серое, но совсем не злое. Лицо намокло дождь как будто подкрался, обнял её. Только на крыше, ближе к небу и дальше от земли, светились пронизывающие лучи, забытая физика и новые правила ведь через неделю она едет в другой город учиться на журфаке, в потрёпанном общежитии всё начинается по другим законам.
В ту сентябрьскую неделю Ольга жила на съёмной квартире, в комнате хозяйки, а студенты занимали вторую. На парах всё новое, литература обволакивала, будто туман. Преподаватели сплошные загадки, в них все чуть-чуть влюблялись, а после занятий на душе тяжесть по дому тоска.
В столовой сладкой овсянкой перекусывала, долго гуляла по пустым улицам. Большой город оказался холодным, чужим, чужая красота бросала в дрожь. Казалось, не она, Оля, спускалась по крутой горке Металлистов при университете в мрак частного сектора, не она шла по новым адресам, не она спотыкалась и сбивала ногу о лакированные туфли.
На кухне в доме пахло папиными яблоками он привёз их хозяйке в знак благодарности. Запах тёплый, чуть гнилой от него набегали слёзы, душа металась, как зверёк в клетке.
В общежитии Оля жила с тремя гостьями из ГДР Виолой, Маги, Марион. От немецких слов голова раскалывалась выходила во двор, где немки курили, просили сигареты и всегда отдавали мелочь, отчего наши удивлялись. А они дивились маминым солёным помидорам, уплетали с картошкой, запасов хватало недолго. Тогда немки доставали свою колбасу, не делились, но смотрели завистливо. Когда их стажировка заканчивалась, в мае исчезали оставляя возле мусорки горы зимних ботинок, русские бежали и разбирали немцы не понимали, ведь у нас зимы другие, и обувь другая.
*
Олюшка, нашинкуй капусту, я пока морковь нарою. Бульон уже готов!
На маленькой кухне окна потели, капустный кочан распускался кружевом листьев. Оля оторвала один сладкий, землистый вкус. Капуста шуршала ножом, будто танцевала на доске. Открыла окно впустила запах истлевших осенних листьев, костра и яблок. Папа копал во дворе, спина болела, Оля бросила нож, выбежала, обняла его сзади, он молча повернулся, обнял, поцеловал.
В тот вечер приехала только сестра Ирина у мамы разболелась голова, осталась дома.
*
Прошёл университет, студенческий брак, первая работа в газете «Новатор» при авиационном заводе, первый папин приступ, рождение дочери и развод. За пять лет сбывается всё, даже невозможное. Муж ушёл, Оля осталась с двухлетней Маришей на съёмной квартире, папа приезжал каждые две недели привозил продукты, возился с внучкой.
Оля, маму не ругай, она редко приезжает, дорога тяжела для неё. Знаешь может у неё кавалер появился.
Пап, да что ты какой кавалер, в вашем возрасте!
Папа горько засмеялся, замолчал, Оля заметила стал совсем седой, осунулся, даже свистать перестал.
Пап, давай я возьму отпуск? Поедем на дачу втроём, пока тепло, с Маришкой!
*
Сквозь листву дача последняя теплая неделя октября, бабье лето. Топили печку, заваривали чай с листьями смородины. Оля жарила драники, папа сгребал листья, Мариша прыгала, разбрасывала листья и хохотала. Масло громко скворчало на сковороде. Вдалеке садов папа опять начал свистеть.
К вечеру жгли костёр. Соседи разъехались, улица пуста. Папа нанизывал куски хлеба на вишнёвые прутики, помогал Марише поджаривать у пламени. Оля тянула замёрзшие руки к костру, смотрела, как огонь меняет лица до неузнаваемости, каждая тайна видно как на ладони.
Вспомнила первый студотряд в Казахстане, хриплую гитару, ночные звёзды, когда влюбляешься в жизнь, но не в кого-то конкретного. Губы шепчут клятвы без свидетелей. Недавно на работе вызвали на партсобрание рассмотреть кандидатуру Ольги для вступления в коммунисты. Всю ночь учила устав, пирожковые материалы съездов. Но вдруг вопросы под перцем «кто виноват в разводе, кто морально слаб?» Оля лепетала, чуть не плача. Потом коллега заступился: «Это ж собрание хамов, не коммунистов!» Спустя годы можно будет помнить это как страшный таинственный сон.
Вечером костёр утих, к калитке подъехала машина, громко хлопнула дверь мама! Красивая, модная, в пальто, объяснила, что коллега с работы подвёз. Мариша бросилась к бабушке, а папа нахмурился, поцеловал маму, будто виновато:
Кто этот коллега?
Саша, да неважно просто подвёз, не знаком тебе
На ужине все молчали, Мариша капризничала, мама расспрашивала про работу, а глаза будто о чём-то совсем другом. Папа смотрел, хмурился, плечи опускал. Вечер казался испорченным огонь, как отведённая беда, угас.
*
Через год папы не стало. Инфаркт, два дня и всё, как будто размыто в дымке октябрьского солнца. После похорон Ольга взяла отпуск, поехала жить на дачу одна, Маришу оставила свекрови.
Дела из рук валились, урожай яблок был небывалым. Ольга раздавала вёдрами соседям, варила варенье с мятой и корицей, как любил папа. Приехал папин друг Иван Алексеевич, с которым ездили в Мичуринск за саженцами.
Я останусь на пару дней, Олюшка, перекопаю огород, обрежу деревья, если разрешишь.
Иван Алексеевич, спасибо вам
От слова «Олюшка» слёзы навернулись, как будто вместе с ним ушло всё, и наступила необратимость, сиротство. До этого Оля жила будто в ожидании вернётся папа, проснется, страшный сон закончится. Первые недели по утрам между сном и явью забывала почему же так тяжело. На секунду и опять как волна накатывало: папы нет.
Потом чувство вины, что не удержала его в этом мире.
Дачу не продавай, я буду приезжать, помогать. Помнишь, антоновку мы вместе выбирали ты была девчонкой, по дороге в Мичуринск Саша всё о тебе говорил, про сестру меньше. Деревья всегда долго осматривал, я торопил и злился
Три дня Иван Алексеевич копал, подрезал яблони, удобрял, у крыльца посадил три куста хризантем жёлтые, солнечные.
За память о Саше Поздновато сажаешь, но осень тёплая, может приживутся. Розы еще укрыть надо, но это потом
Обнялись на прощание, дождь начал накрапывать, Оля долго стояла у калитки, смотрела Иван Алексеевич вдалеке помахал рукой: «Иди в дом!» Дождь усилился, заскрежетал по крыше, калитка захлопнулась ветром как в старой сказке. Порог усыпан жёлтыми лепестками. Всё здесь папино, всегда будет. Дождь, деревья, земля, запахи. Папа рядом и останется. Оля тоже научится науку жить, будет привозить Маришу до первых заморозков на автобусе ехать всего два часа. А весной, как только снег растает, может, получится провести отопление. Копить рубли, ехать в Мичуринск, выбирать белую смородину, о которой так мечтал папа
*
Прошло полгода, наступил апрель, первый снег ещё лежал. Дачу продали. Ольга узнала случайно, по телефону вернулась из Мичуринска, стояла в телефонной будке с пакетом у ног, в котором саженец белой смородины был замотан в мамину старую майку. И всё казалось зримым, как в странном, туманном сне превращается дачная жизнь в короткое имя, которое шепчет ветер между заброшенных яблонь.
