Сегодня в дневник запишу историю, которая вправила мне мозги. Клеопатра, моя новая собака, видела своей вины в происшествии — ну не удержалась она однажды, рванула за кошкой, дернула поводок, хозяйка и упала. Но Клепа не со зла — инстинкты.
Жизнь постоянно щелкала меня по носу: «Не лезь, Саша, тебе здесь не место, отойди в сторонку». Я и отходил. Права она была: лучше не высовываться — здоровее будешь. Природа на мне отдохнула по полной: маленький, худенький, слабенький. В школе дразнили хлюпиком, а иногда поколачивали для профилактики. Друзей почти не было, разве что один — Пашка из Харькова.
«Ничего, вырасту, — думал я тогда, — и это прекратится. Взрослые умные, дурацких прозвищ не дают и подзатыльников просто так не отвешивают». Ох, как же я ошибался…
С подзатыльниками во взрослой жизни дело обстояло получше — не принято их раздавать налево-направо. Но с прозвищами… Как только меня ни называли: и доходягой, и клопом, и мальком, и мышонком из Киева. Обижался, но ответить достойно не умел — к невеликому росточку прилагалась огромная застенчивость. Мешала она мне даже больше, чем неказистая внешность. Новые отношения не складывались. Общался только с Пашкой и с мамой, пока та была жива.
Годы шли, работал кладовщиком в магазине в Одессе, о личной жизни не помышлял, хотя коллектив был на девяносто процентов женским. Дамы смотрели на меня как на «сына полка»: опекали, защищали, угощали домашней стряпней. К сорока годам остался круглым сиротой — жалели меня сердобольные женщины.
Так продолжалось до того дня, когда я встретил Машу. Она была женщиной с большой буквы «Ж»: высокий рост, выдающиеся достоинства, громкий голос. Великолепна! Я безответно влюбился. Боялся даже подойти — кто я для неё? Блоха, белесая моль, молекула! Но у жизни своеобразное чувство юмора. Она решила свести маленького застенчивого хлюпика и большую громкую Машу.
Способ выбрала избитый: спасение. Сколько примеров, когда спасатель влюбляется в спасенного? Вот и Маше довелось однажды меня спасти. Дело было так: стоял я в очереди на кассу в нашем магазине, за кассой восседала Мария. Я бледнел, краснел, нервничал, перекладывал пакет кефира. Тут сзади появились два молодых охламона с бутылками горілки, подвинули меня плечом: «Будешь за нами, дядя. Спешим». В любой другой день я бы их пропустил, но только не сегодня — на меня смотрела сама Маша! Пискнул: «Давайте в очередь, у меня обед не резиновый». Один поставил бутыль на ленту, второй толкнул меня: «Держи дистанцию!» Я побагровел, открыл рот, но меня опередила Мария: «В порядке очереди! И вообще, молодые люди, позвольте ваши документы! Может, я не имею права вам продавать спиртное!» Они занервничали, попытались шутить про «семеро по лавкам», но Маша приказала: «Либо подтвердите совершеннолетие, либо шуруйте домой к маме с папой». Охранник Петрович из Днепра подтянулся, и охламоны ретировались. Маша посмотрела на меня ласково: «Давай, Сашок, пробью тебе, а то поесть не успеешь. А тебе кушать надо — худенький, вон даже шпана нападает». Я пробормотал «спасибо» и хотел провалиться сквозь пол: «Все, теперь надежды нет, опозорился, пацанов испугался». Но оказалось наоборот.
С того дня Маша стала относиться иначе: улыбалась, кокетничала, обеды из дома носила. Остальные дамы отошли. Я слышал, как шушукались: «Мышонок-то наш теперь Машкин трофей». «И ладно, пускай, женит на себе, откормит». Меня звание трофея не расстроило: «Значит, я ей дорог, она мной дорожит. А там до любви один шаг — моей любви на двоих хватит». Эта мысль подтолкнула к решительным действиям: наступив на горло застенчивости, пригласил Машу на свидание. Она согласилась. Слово за слово, встреча за встречей — завязался роман, а затем и свадьбу сыграли.
Но семейная жизнь разочаровала. Мария сразу назначила себя главой семьи, причем представляла это своеобразно: она должна всё решать и контролировать, имеет право воспитывать и карать. Сколько раз мне перепадало за малейшую провинность: люстру повесил не так, пол плохо протёр, тарелку не помыл… Я терпел, любил свою спасительницу, надеялся, что притрёмся и заживём душа в душу. Иллюзии выбил один-единственный подзатыльник. Вечером она ругалась: «Вредитель, хлюпик, доходяга! Ты хоть что-то можешь сделать нормально? Молчишь? Где мне вторую такую чашку найти? Бабушкина, старинная, любимая! Ручонки кривые, посуду помыть не можешь!» Когда у неё кончились слова, она перешла к делу — рука тяжёлая. А у меня прояснилось в голове: «Пора расставаться! Тумаков мне и в детстве хватило!» Скандалами и руганью мы развелись. Я разочаровался в людях и дал себе зарок никогда больше не влюбляться.
Клеопатру жизнь тоже била незаслуженно. Она была чудо как хороша — чёрная, длинная, большая, целых двенадцать килограммов счастья. Но никому столько счастья не было нужно — кочевала из рук в руки. Первый хозяин сказал: «Это какая-то перетакса, некондиция, не пойдёт». Сплавил приятелю, тот пошутил: «Такса-переросток, маманя с бассетом согрешила. Будет дачу сторожить». Но Клепа лаяла не тогда, когда нужно, а когда бог на душу положит — пустолайка. Лопает много, охранять не умеет, цветы истоптала, газон перекопала. Нашлась новая хозяйка — пожилая, приятная, но нерасторопная. Клепа поклялась быть хорошей, но опять не получилось: рванула за кошкой, дернула поводок, хозяйка упала. Но не со зла — инстинкты. Хозяйка отделалась испугом, но жаловалась по телефону: «Не могу справиться, мне жизнь дорога, пристрой куда-нибудь, а то на улицу выпущу». И Клепа попала в семью из трёх человек: мужчина, женщина, ребёнок Андрюшенька. Мужчина велел: «Не обижай Андрюшеньку, а то всыплю по первое число». Клепа не собиралась обижать, но мальчик хотел на ней ездить верхом — она выворачивалась и огрызалась. Андрюша ревел, хозяйка ругалась, хозяин хватался за ремень. Клепа пряталась под кровать. Хозяин грозил отдать в приют.
Однажды к хозяину пришёл друг — маленький тощенький мужичок по имени Саша, я. Клепа выбралась из-под кровати посмотреть. «Заморыш какой-то, — подумала она. — Мой-то крупнее. Наверное, тоже некондиция, как и я». Я обнял Пашку: «Привет, сто лет не был. Смотрю, очередное пополнение. А я с женой развёлся». Пашка вздохнул: «Поздравляю. А я с собакой хочу развестись — невоспитанная, злая, на Андрюшку порыкивает. Думаю отдать». Я посмотрел на Клепу с сочувствием: «Зачем же отдавать? Невоспитанная — так ты её воспитывал? Ругать и наказывать — не воспитание. Её бы к кинологу. Меня тоже пытались подзатыльниками перевоспитать — не получилось». Пашка предложил: «Забери Клеопатру себе. Ты одинокий, свободный, воспитывай сколько хочешь. Всем хорошо». Я засомневался: «Пойдёт ли? Она к вам привыкла». Клепа вильнула хвостом — показала, что «за». Пашка обрадовался: «Глядишь, на собачьей площадке судьбу встретишь». Я отмахнулся: «Не надо, наелся». Вечером мы с Клепой ушли домой вдвоём.
Оказалось, справиться с Клепой проще, чем с бывшей женой. Она не вредничала, не орала по пустякам и уж тем более не распускала лапы. Если чего-то не понимала с первого раза, понимала со второго. Кроме того, она любила меня — была для меня всем: другом, хозяином, целым миром. Мы вместе ходили в кинологическую школу во Львове, гуляли на площадке, учились, играли, общались. Я был счастлив, что судьба подтолкнула навестить Пашку.
«Собаки точно лучше людей, — думал я. — Клепа тому доказательство: умная, красивая, послушная. Ну, может, ещё не совсем, но это поправимо». Однако так думал недолго. Оказалось, и среди людей встречаются замечательные экземпляры — добрые, чуткие, отзывчивые. Просто раньше я не знал, где они водятся, а теперь обнаружил на собачьих площадках — таких полным-полно. Со многими познакомился благодаря Клепе, с некоторыми подружился. И чем чёрт не шутит: может, настанет день, и я снова влюблюсь в какую-нибудь хозяйку шпица или дога. Не прямо сейчас, но я этого не исключаю.
Урок, который вынес из этой истории: жизнь не бьёт, а учит. Иногда нужно отпустить прошлое, чтобы получить настоящее. И не стоит судить книгу по обложке — ни себя, ни других. Клепа оказалась не некондицией, а моим спасением. А люди перестанут обижать, если сам перестанешь быть жертвой.
