Собака приходила к моей двери неделю. А потом я поняла, зачем
В семь утра меня выдернул из сна такой стук, что я чуть халат наизнанку не надела.
Сонная, с лохматой головой, плетусь к двери. Открываю рыжее чудо на коврике. Шерсть тёплая, медово-рыжая, на морде солидная седина. Глаза миндалинки, смотрят снизу вверх, будто спрашивают: ну так что, хозяйка, будем обсуждать мировой кризис или кормить меня?
Чья такая красавица? выдаю я свой утренний максимум дружелюбия.
В ответ только взмах хвостом по полу: тук-тук. Ни ошейника, ни адреса, просто сидит, медитирует у порога.
Присела я рядом, протянула руку. Она понюхала с опаской, потом облизнула пальцы мокрый нос, горячий язычок. Глянула снова с таким выражением, мол, угощение будет?
Потерялась, что ли?
В ответ только усталое дыхание: видно, что за ночь по району марафон устраивала.
Я пошла на кухню, нашла вчерашний кусок окорочка. Положила в старую, треснутую тарелку, вынесла гостье.
Ела она жадно, но интеллигентно. Не рычит, не бросается. Доела, вылизала всё до блеска, кивнула мне одобрительно и цокая когтями, укатила вниз по лестнице.
Я постояла, подумала: «Вот это сюжет, вот это утро!»
На следующий день опять: тук-тук.
Открываю рыжая сидит, уже будто хозяйничает. Взгляд мол, опять угощение не готовишь заранее? Ай-яй-яй.
Да ты мне что, родственница? смеюсь.
В ответ хвост: тук-тук.
Опять накормила: сегодня варёная курица. Тарелка всё та же историческая, с трещиной. Поела, глянула, ушла.
И на третий день пришла. И на четвёртый. Я уж стала задумываться: а где там скидки на собачий корм в «Пятёрочке»?
В местном магазинчике продавщица интересуется:
Собаку себе приютили?
Да нет, отвечаю. Не моя. Просто на ужин заходит.
Посмотрела она на меня подозрительно, но решила не связываться.
На пятый день я уже просыпаюсь раньше, к завтраку готовлюсь заранее. Обычную миску купила: керамическую, с котиками по краю. Моя рыжая облизывает усы, я пью чай. Молчим вместе, как старые друзья.
Потом она уходит, я на работу, к своей вечной смене в кафешке «Берёзка». Ноги к вечеру гудят, домой прихожу тишина гробовая. Телевизор шепчет, еда в одиночестве и так по кругу третий год.
Мне почти сорок. Ни мужа, ни детей, были отношения позабылись, как трёхрублёвка в старом пиджаке. Не страдаю, привыкла. Но иногда на кухне сижу и думаю: неужели и правда вот так всю жизнь? В одиночестве, среди кастрюль.
А тут с утра стук в дверь и рыжая морда на коврике. И вдруг, как ни странно, я этого жду.
На седьмой день всё стало ещё загадочнее.
Собака поела и осталась сидеть у двери. Не уходит, а смотрит, высиживает какую-то истину.
Ну ты чья, а? спрашиваю. Где твой человек?
Ответа никакого. Только тёплый нос тычется мне в колено.
Я заметила: на шее полоска будто ошейник раньше был. Потеряла?
А тут меня и осенило: да она не терялась, она возвращается! Всё знает: подъезд, этаж, коврик мой узнаёт среди всех.
Взяла я листок, написала:
«Чья собака? Рыжая, лет за семь. Приходит ко мне уже неделю, ждёт чего-то. Если ваша позвоните».
Приклеила телефон, свернула, обмотала пленкой для верности. Нашла старый ремешок нацепила вместо ошейника.
Отнеси хозяину, говорю. Пусть уж откликнется.
Собака молча посмотрела, хвостом помахала: тук-тук и ушла.
Весь день телефон не умолкал. То есть молчал, только мне казалось сейчас зазвонит! Я уж думала: да никто за ней не придёт. Или она ничья?
Вечером звонка нет, утром снова глухо. Уже начал казаться, что рыжая призрак из местных легенд.
Но вечером опять стук!
Открываю: на пороге стоит мужик лет сорока с небольшим, плечистый, но какой-то стеснённый, как новая дверь в старой хрущёвке. В руке красный поводок отзывает память: где-то я его видела.
Здравствуйте, говорит с хрипотцой. Я по поводу собаки. Она дядина была.
Вспомнила: это племянник Бориса Семёновича, того самого, что жил напротив и гулял с рыжей утром и вечером. Мирный старик, здоровался всегда: «Доброе утро!» «Доброе утро!» Потом как отрезало: объявление на двери, что Борис Семёнович скончался.
Я Кирилл, кивнул мужчина. Мне квартира досталась и Рыжая осталась.
Рыжая? Так и зовут?
Дядя звал её так. По документам имя-то как у дворянства, а для него просто Рыжая.
Проходите, открываю дверь пошире.
Стоит в коридоре, мнётся, оглядывается не понимает, что сказать.
Она ко мне ходит, представляете? говорю. Уже целую неделю.
Тяжело вздыхает:
Я знаю. За ней подглядывал. Убегает по утрам, как по расписанию. Думал, гуляет, а она к вам.
Почему ко мне?
Она помнит дядину квартиру, но меня не принимает. Всё чужое. Соседка снизу её раньше кормила, пока документы оформлял. Теперь я, а она к вам.
Рассказал, что приехал из Рязани, на заводе работает, дядю видел лет десять назад. Тот остался один, только Рыжая с ним. Умер он тихо, сердце не выдержало. Нашли через три дня, а собака всё ждала, ни ела, ни пила.
Я ей чужой, сказал Кирилл. Она тоскует. Может, вы бы иногда её пускали?
Вот сижу я, сорок лет одной варёные яйца жую, а тут такой же одинокий мужик с чужой собакой.
Конечно, пусть приходит, соглашаюсь. Мне не в тягость.
Наутро слышу любимое «тук-тук». Открываю Рыжая уже как дома. Заходит, обнюхивает всё, обходит комнату, потом к миске. Ест спокойно, подходит ко мне, в колено ткнулась носом как будто говорит: «Спасибо, друг».
Скучаешь по нему, да? спрашиваю тихо.
Глядит грустно-грустно, даже сердце сжимается.
Я глажу её по голове.
Я тоже по-своему скучаю
Рыжая положила мне голову на колени и сидим, тишину слушаем. Потом ушла.
Звонит вечером Кирилл:
Вернулась Рыжая спокойная. Даже перекусила.
Пусть приходит по утрам. Я всё равно рано встаю.
Спасибо А можно мне тоже заглядывать, с ней?
Задумалась, а потом почему нет?
В субботу пришёл Кирилл с Рыжей на поводке и пакетом.
Я тут нашёл кое-что.
В пакете старая керамическая миска, с отбитыми краями и цветочками. Родная, видно, Бориса Семёновича.
Я положила корм. Рыжая понюхала как закрутила хвостом! Ела с радостью, глаза светятся.
Узнала, говорит Кирилл, и голос у него дрогнул.
Потом всё пошло своим чередом: прогулки, чай, разговоры. Рыжая ожила, мы тоже.
Иногда начать новую жизнь можно только так открыв дверь на звонкий стук хвоста: тук-тук.
