Запись от 14 декабря.
Весь день не мог найти себе места. Зинаида – нет, теперь уже Прасковья Ивановна – окликнула из кухни: «Витя, чай будешь?» Я только рукой махнул. Не до чая.
Год прошёл. Ровно год. А я всё помню тот день, как будто вчера было. Торопился тогда в Киев, к нотариусу. Бумаги по наследству покойной жены подписывать. Нервы ни к чёрту, голова раскалывалась, а тут ещё Рыжуха под ногами крутится. Обычная дворняжка, рыжая, с умными глазами. После того как Любава умерла, она одна у меня осталась. Единственная живая душа в доме, что встречала с работы, виляла хвостом, будто я самое главное чудо на свете.
И вот в то утро на прогулке она всё никак не унималась. То к обочине принюхается, то назад метнётся. Поводок то натянется, то ослабнет. Я не выдержал – рявкнул: «Да стой ты!» И дёрнул поводок. Сильно. Она взвизгнула. А я даже не остановился. Продолжал идти, злясь на весь свет, на себя самого.
Мы вышли на трассу. Фуры грохочут, легковушки свистят. Я достал телефон, чтобы время уточнить. И вот тут – рывок, карабин расстегнулся, и пустой поводок остался у меня в руке. Рыжуха метнулась через дорогу. Я кричал, бежал за ней, размахивал руками, пытался остановить машины. Но она исчезла в придорожных кустах – как сквозь землю провалилась.
Искал её три дня. Ходил вдоль трассы под Киевом, звал, свистел. Потом сдался. Решил, что погибла – под колёса попала или замёрзла в лесу. Всю вину на себя взял. Накричал, дёрнул – вот и наказание.
А вчера позвонили. Женский голос, молодой, чуть напряжённый: «Здравствуйте, Виктор Сергеевич? У вас была собака?» Я ответил, что была. Она сказала: «Мы из приюта “Надежда”. К нам привезли собаку, по чипу ваш номер. Не могли бы подъехать?» Сердце ухнуло вниз. «Какая собака?» – «Рыжая дворняга. Старенькая, хромает на заднюю лапу». Я молчал, сжимал трубку так, что побелели костяшки. «Вы приедете?» – «Приеду».
И вот сейчас стою у окна, а с места сдвинуться не могу. Ключи от машины на столе, куртка висит в прихожей. Всего час езды. Но я боюсь. Боюсь, что это не она. И боюсь, что – она.
Приют встретил лаем. Десятки голосов – тонких, хриплых, отчаянных – слились в один вой. Я прикрыл дверь машины и замер. Руки дрожали. «Дурак старый, – подумал, – чего трясёшься, как осиновый лист?» Но ноги будто к асфальту приросли.
Из калитки вышла девушка. Молодая, в потёртой куртке, волосы убраны под вязаную шапку. «Виктор Сергеевич? Я Ульяна. Мы вчера разговаривали». Я кивнул – горло перехватило, слова не шли. «Идёмте, она в дальнем вольере». Мы шли мимо клеток. Собаки бросались к решёткам, скулили, царапали прутья. Я смотрел под ноги, снег хрустел под подошвами.
«Знаете, – заговорила Ульяна, – её к нам только позавчера привезли. Родственники одной бабушки. Та умерла, а они собаку оставить не смогли». – «Бабушки?» – «Да. Матрёна Семёновна. Жила у трассы, в домике. Говорят, она собаку подобрала ещё год назад. Лечила её. Лапа была сломана, видимо, машина зацепила. Бабушка её выходила, но со двора не выпускала – боялась, что снова на дорогу выбежит». Я остановился. «На ошейнике номер был?» – «Был, но цифры стёрлись. Бабушка пыталась дозвониться, да не получалось – то неправильно набирала, то… В общем, не судьба. А потом решила, что хозяин сам бросил, раз не ищет». Я сжал руки в карманах. Ведь она была жива. Всё это время жива. А я даже не пытался искать после тех трёх дней.
«Вот, – Ульяна остановилась у дальнего вольера. – Тут она». Я поднял глаза. И увидел свою Рыжуху. Она сидела в углу на старом одеяле. Рыжая шерсть потускнела, морда поседела. Одна задняя лапа подвёрнута – хромала, видно, до сих пор. Собака подняла голову, посмотрела на меня и замерла. Я шагнул вперёд. Пальцы сжали холодные прутья решётки. «Рыжуха? – прохрипел я. Голос предательски дрогнул. – Это я. Девочка моя, это я». Она дёрнулась, уши встали торчком. Поднялась, прихрамывая, подошла к решётке. Остановилась в метре от меня. Просто стояла и смотрела.
Я опустился на колени прямо в снег. Протянул руку сквозь прутья. «Прости меня, – выдохнул. – Прости, дура рыжая. Я кричал тогда, дёрнул тебя. А потом бросил искать. Решил, что умерла ты. Испугался, понимаешь?» Слёзы потекли сами. Она шагнула вперёд. Ещё шаг. Осторожно, будто проверяя – не исчезну ли я. Я замер, даже дышать перестал. И тогда она подошла совсем близко. Ткнулась холодным носом в мою ладонь. Лизнула пальцы.
«Открыть?» – тихо спросила Ульяна, стоявшая рядом и незаметно смахивавшая слезу. Я кивнул. Щёлкнул замок, дверь распахнулась. И Рыжуха, хромая, неуклюже, но кинулась прямо ко мне. Прижалась к ноге и радостно забила хвостом. Я обнял её, зарылся лицом в рыжую шерсть. «Домой поедем, – прошептал. – Слышишь? Домой. И больше никуда я тебя не отпущу. Никуда». Она тихонько заскулила и ещё сильнее завиляла хвостом.
«Она плохо ест, – тихо сказала Ульяна, присев рядом на корточки. – Первые дни вообще отказывалась. Мы думали, ну, вы понимаете. Бывает – собака в приют попадает и просто гаснет. Особенно старые. Они привязываются к людям сильнее, чем мы думаем». – «Я знаю, – хрипло выдавил я. – Всегда знал». Я погладил Рыжуху по голове. Она открыла глаза – мутные, уставшие – и посмотрела на меня. И в этом взгляде было всё.
«Ульяна, – я поднял глаза, – а она сможет? Ну, в смысле, поживёт ещё?» Девушка вздохнула. «Ветеринар говорит – сердце слабое. Лапа срослась неправильно, потому хромает. Зубов почти не осталось. Но знаете, Виктор Сергеевич, я здесь три года работаю. Видела всякое. Собаки – они не как люди. Они умирают не от болезней. Они умирают от тоски. А если есть ради кого жить…» Она не договорила. Но и не надо было.
Я осторожно поднялся. «Поехали домой, девочка, – прошептал. – К нам Прасковья Ивановна котлет наготовила. Ты ведь котлеты любишь? И на диване будешь спать. На моём диване, который я тебе всегда запрещал, помнишь? Больше не буду. Спи где хочешь. Только не уходи, ладно?» Рыжуха лизнула меня в щёку. И я почувствовал – впервые за год – как что-то внутри оттаивает. «Спасибо, – обернулся к Ульяне. – Берегите её, – кивнула она. – И себя берегите».
Я усадил Рыжуху на переднее сиденье, укутал старой курткой. Сел за руль, завёл машину и поехал домой. Прасковья Ивановна ахнула на пороге: «Витя! Да это же… это Рыжуха?!» – «Она самая, – я осторожно внёс собаку в прихожую, опустил на пол. – Нашлась». – «Господи, – соседка всплеснула руками, опустилась на корточки. – Девочка ты моя! Исхудала-то как. Витя, веди её на кухню, я сейчас покормлю!» Рыжуха медленно обошла квартиру, прихрамывая, обнюхала каждый угол, каждую знакомую вещь. Потом вернулась ко мне и легла у ног. «Вот и правильно, – кивнул я. – Остаёшься со мной».
Прасковья накормила её понемногу, осторожно, чтобы не навредить. Собака ела жадно, давясь, будто боялась, что отнимут. «Тише, тише, – успокаивал я, поглаживая её по спине. – Никуда не денется. Ешь спокойно». Вечером Рыжуха забралась на диван. Я не прогнал – как обещал. Укрыл её тёплым пледом, сел рядом. Включил телевизор, но не смотрел. Только гладил рыжую шерсть и молчал. А она положила голову мне на колени и закрыла глаза. Хвост её слегка шевелился – совсем чуть-чуть, но шевелился.
Я смотрел в окно. За стеклом падал снег – такой же, как год назад. Такой же, как в тот проклятый день на трассе. Но теперь всё было иначе. Впервые за год я не боялся завтрашнего дня. Потому что знал: завтра Рыжуха проснётся рядом. И послезавтра. И столько дней, сколько нам отмерено.
