Соседка сверху
Марина, куда ты убрала мою кастрюлю? Большую, в которой я щи варю?
Александра Леонидовна, она стояла прямо посреди прохода. Я поставила её вот туда, на нижнюю полку.
На нижнюю? Да я туда даже не нагнусь, спина ведь! Ты вообще думаешь, когда переставляешь чужие вещи?
Я стою у раковины и смотрю в окно за стеклом моросит октябрь, тихий, сырой и холодный. У меня внутри тоже что-то моросит. Пока ещё не злость. Скорее предчувствие: всё только начинается.
***
Александра Леонидовна приехала в пятницу вечером. Коля встретил её у лифта, поднял две тяжёлые сумки и огромную клетчатую сумку, которую по старинке называют «мечта дачника». Я улыбаюсь искренне улыбаюсь и понимаю: женщине семьдесят восемь, у неё в квартире внезапно начался ремонт этажом ниже устроили потоп, управляющая шевелилась полгода, и всё вскрыли до бетона. Ей просто некуда идти. Это не вторжение, уговариваю себя, это временно.
Слово «временно» потом будет звучать очень особенным образом.
Мне пятьдесят шесть. Я не старуха и не девчонка, где-то ровно посередине уже себя знаешь, ценишь, и в то же время достаточно гибкая, чтобы не ломаться. Работаю дома: беру заказы на художественную вышивку для частных заказчиков и студий. Это не хобби, а доход и немалый. Плюс онлайн-курс веду для желающих научиться гладью и золотым шитьём. Мой уголок под северным окном: стол для вышивки, нитки, ткани, схемы, всё разложено и собрано это мой рабочий цех, мой хлеб.
Квартира у нас с Колей двухкомнатная, но устроена толково. Мы переехали сюда восемь лет назад, когда дети выросли и разъехались. Первые годы я избавлялась от всего лишнего, без истерик и сожаления отдавала, продавала, выбрасывала то, что не нужно. Осталось только нужное и красивое. Светлые стены, минимум мебели, никаких ковров на стенах, никаких сервантов с хрусталём. Три живых растения: фикус, сансевиерия и маленький кустик розмарина на кухне. Каждая полка содержит ровно то, что положено. Ящики закрываются легко, потому что в них ничего лишнего.
Коля поначалу ворчал: живём, мол, как в гостинице. Потом привык и теперь сам бурчит, если что-то не на месте. Мы нашли свой ритм, свою тишину, свой способ быть вдвоём.
И вот в этот воздух входит Александра Леонидовна.
***
Первые два дня были даже ничего. Она устраивалась в гостевой комнате: раскладной диван, освободили часть шкафа. Я принесла ей лампу, поставила стакан воды и книгу. Казалось, что всё это мило и заботливо.
Но уже на третий день я увидела на подоконнике в коридоре вязаную салфетку. Круглую, кремовую, с ажурным краем. Она лежала под телефоном Александры Леонидовны, словно тут всегда была.
Я убрала салфетку, аккуратно свернула и положила на тумбочку в её комнате.
На следующее утро салфетка снова появилась на подоконнике.
Я поняла: это не назло. Вот в этом вся сложность. Александра Леонидовна не воюет со мной. Просто живёт, как привыкла. Салфетка под телефоном для неё порядок и уют. В её мире чем больше вещей, тем богаче дом. Пустой подоконник бедность и небрежность. Запасы крупы в пяти банках хозяйственность, а не хлам.
Я из того же мира, но ушла оттуда сама.
***
Концу первой недели кухня была не узнать. Появились три эмалированные кастрюли, что не влезали ни в один шкаф, и просто стояли на столешнице. Рядом жёлтая пластиковая подставка для крышек в форме дерева. Холодильник стал полем боя: банки с огурцами, контейнер с салом, пакет с фасолью, судок с чем-то в плёнке, даже спросить страшно. Мои йогурты оказались на нижней полке двери, оттеснённые банкой хрена и бутылкой домашнего кваса.
Я переставила йогурты обратно. Александра Леонидовна переставила их вновь.
Вечерами кухня пахла тушёной капустой, жареным луком и ещё чем-то тяжёлым, сытным, советским. Я не против, просто это уже не мой вечер и не мой воздух.
Коля, приходя с работы, вдыхал:
О, мама готовила! Как вкусно.
Я молчала.
***
В конце второй недели у дивана появился коврик маленький, синтетический, с розочками по кайме, как из хозяйственного магазина у метро за сто гривен. Александра Леонидовна объяснила, что ей холодно по утрам всю жизнь клала коврик у кровати. Что скажешь? Что не нравится коврик? Это звучало бы мелочно.
Я промолчала.
Потом на вешалке в прихожей появилась её кофта прямо на общем крючке, рядом с Колиной курткой. Большая фланелевая кофта в клетку, бежевая с голубым, чуть сползая на Колину вещь.
Я перевесила кофту на свободный крючок возле ванной.
Александра Леонидовна нашла её там и вернула обратно:
Там неудобно, далеко тянуться.
Я кивнула.
Вечером Коля спросил:
Ты что-то какая-то молчаливая, всё нормально?
Всё хорошо, ответила я.
Это была неправда, и мы оба знали, но оба выбрали не спорить.
***
Расскажу про спальню, ведь она связана с моей работой, а значит с деньгами. Тут уже не про вкусы, а про хлеб.
У северного окна у меня стол на заказ из берёзовой фанеры полочки под схемы, ящички под катушки. Лампа дневного света для точных оттенков. Рядом этажерка: шерсть и шёлк разложены по цветам, сверху вниз холодные, тёплые. Это не декор, а рабочий порядок.
На больших пяльцах растянута серьёзная работа заказ для коллекционера из Москвы: точная копия хоругви в технике золотного шитья, японский шёлк, и сдавать к концу ноября. Предоплата уже получена. Сумма пятнадцать тысяч гривен.
Я работала три месяца.
Никому не разрешала касаться этой работы ткань от любого прикосновения теряет натяжение, всё переделывать. Коля знал. Кота у нас нет. Дети живут отдельно. Был полный контроль.
До приезда Александры Леонидовны.
***
Четверг, полдень. Я уехала в магазин за нитками нужен был особый терракотово-золотой, только от руки выбирать. Ещё заехала в аптеку.
Вернулась домой. Захожу в спальню и вижу: Александра Леонидовна возле этажерки перебирает мои мотки, складывает по каким-то коробочкам, перекладывает. На столе, прямо возле пялец, лежит распущенный моток японского шёлка, розово-золотой последний! Угол ткани на пяльцах отсутствует прямоугольность: явно кто-то облокотился.
Я встала в дверях дар речи пропал.
Александра Леонидовна повернулась и спокойно говорит:
Марина, у тебя тут какой бардак, я решила всё по цветам разложить. Смотри, как красиво.
Александра Леонидовна, я очень тихо, пожалуйста, выйдите отсюда.
Что? Я же помогла хотела…
Понимаю. Просто, пожалуйста, выйдите.
Она вышла, обиженно поджав губы.
Я закрыла дверь, села на пол перед пяльцами, стала проверять работу. Нить не зацеплена слава богу, а вот ткань промята, но аккуратно поправила натяжение. Часть нитки пришлось отрезать: она такая тонкая, как паутина, распутавшись теряет прочность.
Катастрофы нет, но после этого я поняла: терпеть больше нельзя.
***
Вечером Коля спрашивает, почему мама за ужином молчит.
Я рассказываю.
Он слушает, хмурится.
Ну, она же не специально. Хотела помочь.
Я понимаю.
Потерпи ещё чуть-чуть. Ей тяжело. Она в чужом доме.
Коля, это моё рабочее место. Тут мой заработок.
Понимаю. Но мама ведь ненадолго.
Эти «ненадолго» я слышу две недели. Спросила прямо:
Сколько ещё?
Говорят, строители закончат к декабрю.
Декабрь. Значит, полтора месяца. Я смотрю на мужа он не хочет выбирать между нами. Он из тех, кто верит, что если всех попросить потерпеть, всё разрулится.
Я поняла: рулить придётся мне.
***
Этой ночью не сплю. Думаю. Просчитываю варианты. Разговор по душам со свекровью? Обидится, будет жаловаться Коле. Скандал? Только хуже. Давить на мужа? Окажется между двух огней. Терпеть? Нет. Терпение закончилось вместе с испорченной катушкой.
Решение одно: аккуратно занять Александру Леонидовну вне дома и ускорить ремонт в её квартире, чтобы она сама захотела вернуться.
Это не план мести. Это план выживания вернуть себе дом.
***
Начала с досуга.
Я знала: она деятельна. В своём районе ходила в библиотеку, церковь, летом на дачу дочери в Подмосковье. Здесь ей просто скучно, а скука у пожилых оборачивается гиперактивностью в квартире то есть мои нитки, мой холодец.
Звоню подруге Анне, она в соцзащите работает.
У нас сейчас скандинавская ходьба, между прочим, в районе по утрам, хор в среду и пятницу, кружок валяния, лекции по здоровью. Всё бесплатно только паспорт нужен.
А записаться как?
Просто приходить.
Я не стала проталкивать Александру Леонидовну это бы выглядело прозрачно. Иду намёками.
За ужином невзначай:
Александра Леонидовна, вы, кажется, в молодости пели? Коля рассказывал.
Она оживилась: действительно, в хоре пела в молодости.
Мне тут сказали, что в районе отлично хор. Хормейстер молодой, репутация замечательная, публика хорошая. Может, попробовать? Всё равно тут скучно…
Она замяла: мол, неудобно незнакомой.
Я не настаивала. Посеяла мысль.
Через три дня возвращаюсь к разговору: в газете якобы пишут о хоре, берут интервью. При слове «газета» она встрепенулась. Через неделю вдруг просит нарисовать маршрут до центра.
Я нарисовала чётко и красиво.
В среду она ушла утром и вернулась лишь к обеду с румяными щеками и горящими глазами.
Там такие женщины хорошие! Полина Сергеевна хормейстер, строгая, но добрая. Пели Пахмутову. Меня похвалили сказали, приходите на регулярные.
Правда? обрадовалась я совершенно искренне.
С тех пор среды и пятницы она проводит на репетициях. К этому добавилась ходьба по вторникам, позвала новая знакомая, Зинаида Афанасьевна, живёт домом дальше и человек потрясающий.
В квартире стало тише.
***
Вторая часть плана ускорить ремонт.
Я звоню дочери Александры Леонидовны, Тане. Мы не особенно общались, просто родня через мужа.
Говорю прямо, без реверансов:
Таня, мы рады, что мама у нас, но понимаешь, ей лучше вернуться домой. Там свои вещи, круг людей. Долго жить в чужих стенах тяжело.
Таня вздыхает: строители медлят, сроки сдвигают, контролируют всё через знакомого мужа.
Давай я помогу: у меня хороший знакомый строитель. Он посмотрит, скажет честно, что можно сделать, а что растягивают специально.
Таня согласилась охотно.
Мой строитель сосед снизу, Семён Петрович, был прорабом. Я попросила помочь.
Всё элементарно. Пол, стены, сантехника три недели работы. Не три месяца, удостоверил он.
Он съездил, поговорил с бригадой. Выяснилось: строители работают сразу на трёх объектах, а тут появляются редко, деньги частично получили.
Семён Петрович поговорил всерьёз. Пообещал заезжать лично.
Таня пересмотрела договор, надавила на бригаду. Вдруг дело пошло.
Колe я не рассказывала не хотелась ставить его в позицию выбора. Это моё дело.
***
Три недели прошли неровно.
Были дни удачные, когда Александра Леонидовна возвращалась с хора с горящими глазами рассказывала о Зинаиде Афанасьевне, о Пахмутовой, даже пирожные обсуждала за чаем. В эти вечера за столом было тепло и по-настоящему уютно.
Были и сложные дни.
Однажды утром я обнаружила, что мой любимый фикус Бенджамина с подоконника переехал в угол, а на его месте герань из её сумки. Герань цветёт розовая, пышная. Объяснение: «Фикус загораживал свет, а герань любит солнышко».
К вечеру фикус в углу начал сбрасывать листья.
Я молча переставила фикус обратно, герань поставила на её стол. Мы встретились взглядами.
Могла бы спросить, сказала она.
Я ответила: Взаимно.
Это был единственный раз, когда между нами пролетела искра. Не скандал, не рыдания просто молчаливое понимание.
Потом разошлись по своим углам. За ужином говорили о другом.
Колe наблюдал и молчал. Его молчание иногда раздражало меня больше, чем её герань. Он пытался игнорировать разрыв, проходящий через кухонный стол. Мужчины часто надеются: если не смотреть на трещину, она сама затянется.
Не затягивается.
***
В один из вечеров, когда Александра Леонидовна легла спать рано, я тихо работала над своей вышивкой. Коля зашёл, встал за спиной, потом сел на край кровати.
Ты злишься, он не спрашивает, а утверждает.
Немного, признаюсь. Не на тебя лично, на ситуацию.
Ты права, тебе тяжело.
Да, понимание хорошо, но участие другое.
Он молчит.
Что хочешь, чтобы я сделал?
Уже ничего, Коля. Я сама всё решаю.
Он не стал спрашивать, как. Может, не хотел знать, чтобы не выбирать. Лёг спать, я ещё долго работала слушала тиканье часов, дыхание старушки за стеной.
И думала: самое тяжёлое в таких историях не чья-то вредность, а то, что все вроде хорошие люди, все любят друг друга, и всё равно всем невыносимо.
***
Ремонт закончился даже раньше срока.
Таня звонит утром не Коле, а мне.
Всё готово, строители уехали, надо только проветрить и убраться.
Я поблагодарила, поговорили немного словно что-то изменилось: Таня увидела во мне своего человека, действует и решает вопросы.
Теперь надо сказать Александре Леонидовне, чтобы она не почувствовала себя выгоняемой.
Думала весь день.
Вечером за столом Александра Леонидовна рассказывает о предстоящем концерте хора я улыбаюсь и говорю:
Александра Леонидовна, есть новость хорошая. Несколько недель назад я попросила соседа Семёна посмотреть ваш ремонт. Он поговорил со строителями, всё пошло быстрее. Таня сказала теперь всё готово, можно возвращаться.
Она долго смотрела на меня, потом на Колю. Потом снова на меня.
Ты сама всё организовала?
Не совсем сама, сосед помог. Просто не хотелось, чтобы вы тут стеснённо жили. У себя всё иначе и привычнее.
Коля смотрел на меня с удивлением.
Александра Леонидовна молча подошла взяла меня за руку. Ладонь сухая, теплая, немного тяжелая.
Марина, ты хороший человек.
Я только крепче сжала её руку.
***
Переезд в воскресенье. Коля отвозит мать, помогает с вещами, проверяет, устроилось ли всё. Я остаюсь дома хотелось наконец-то побыть одной.
Полчаса брожу по квартире, захожу в каждый угол, стою у своего стола у окна, смотрю на пяльцы.
Потом убираю коврик с розочками из гостевой он там сиротливо остался. С подоконника последняя салфетка. Открываю форточку, впускаю ноябрьский воздух.
На кухне в холодильнике нахожу аккуратно упакованный судок открываю: солянка, любимая Колина, с тремя видами мяса, рецепт Александры Леонидовны, на два дня хватит.
Я закрываю холодильник и опираюсь о дверцу спиной.
Всё равно люди удивительные. Три недели мешать друг другу жить и всё равно оставить солянки в прощальном судке.
***
Вечером Коля вернулся. Мы поужинали. Говорили мало, но спокойно. Он помыл посуду, я вытерла как всегда.
Перед сном он лег, уставившись в потолок:
Значит, ты всё это время что-то делала, с ремонтом.
Да.
Почему не сказала?
Я задумалась:
Ты просил терпеть я не терпела, а действовала. Мне показалось, тебе это не нужно.
Ты могла бы и довериться мне.
Коля, я тебе доверяю. Просто я знала: ты будешь мучиться чувством вины перед мамой. Не хотела тебя в это впутывать.
Он долго молчал.
Умно, сказал наконец. И немного обидно.
Я знаю. Прости.
Мы лежали рядом в темноте. Никто не сказал всего честно, никто не выговаривал до конца дела решались между строк, без крика и упрёков.
Это хорошо или плохо не знаю до сих пор.
***
Александра Леонидовна позвонила через неделю довольный голос: квартира светлая, всё как хотела, чашки нашлись, поставила на место. Навестила соседку Валентину Михайловну та болела, рада была увидеться.
В хор буду ходить и дальше, сообщила она. Говорят, в феврале городской конкурс, Зинаида Афанасьевна уже зовёт.
Это отлично, отозвалась я.
Марина, вдруг мягко сказала она. Я понимаю, что, наверное, мешала тебе у вас жить.
Я не стала врать, что всё было прекрасно. Просто сказала:
Мы с вами разные, Александра Леонидовна. Это нормально. Самое главное что теперь вам хорошо.
Она помолчала.
Да. Главное это.
***
Иногда думаю о тех семи неделях. Редко но думаю.
О коврике. О кастрюлях на столешнице. О герани. О судке солянки в холодильнике. О том, как Александра Леонидовна держала мою руку. О том, как Коля признал: «Немного обидно» да, это было честно.
Я не выиграла войну и войны не было. Была задача, которую решила. Была квартира, которую отстояла тихо и упрямо.
Это не подвиг. Просто иногда приходится держать форму своей жизни если кто-то другой, не от зла, по привычке начинает её мять.
Защита своих границ не скандал и не стена. Это когда точно знаешь, чего хочешь, и идёшь к этому без лишних слов.
А семья штука странная. Выживает в неудобствах, дышит через щели. А потом оставляет тебе судок с солянкой.
***
В ноябре я сдала хоругвь заказчику остался доволен, оплату перевёл сразу. Купила себе новый моток японского шёлка золотистый, как ноябрьский лист, положила в ящик. На своё место.
На подоконнике только три горшка: фикус, сансевиерия, розмарин. Без салфеток.
В квартире тихо. Пахнет кофе и чуть воском вечером я зажигаю свечу. Коля читает в кресле. За окном уже почти зима.
Всё на своих местах.
***
Через месяц мы поехали к Александре Леонидовне в гости. Я привезла пастилу из той самой кондитерской, которую она обсуждала с Зинаидой Афанасьевной. Она с радостью встретила, сразу провела нас по квартире светлые, бежевые стены, как мечтала. И на каждом подоконнике вязаные салфетки. И коврик с розочками тот самый.
Я смотрела ни раздражения, ни осуждения не почувствовала. Просто это её дом.
За чаем сказала нам:
Приезжайте в феврале на конкурс. Мы будем петь Пахмутову. Я хочу, чтобы вы были.
Коля сказал:
Обязательно приедем, мам.
Я кивнула:
Конечно.
