ТЁЩА
Мария Сергеевна сидела на кухне и устало смотрела, как на плите лениво закипает молоко. Уже третий раз она забывала его помешать, и каждый раз спохватывалась слишком поздно: молочная пена поднималась, убегала, и Мария Сергеевна сердито вытирала плиту тряпкой. В такие моменты особенно остро понималось: дело вовсе не в молоке.
С появлением второго внука всё в семье будто пошло наперекосяк. Дочка уставала всё сильнее, становилась тише и худела на глазах. Зять стал уходить на работу рано, возвращался поздно, ужинал молча или сразу скрывался в комнате. Мария Сергеевна глядела и думала: разве так можно оставлять женщину одну?
Пыталась поговорить. Сначала мягко, потом с раздражением. То с дочерью, то с зятем. Но странное дело: каждый раз после таких разговоров в квартире становилось гнетуще, словно воздух тяжелеет. Дочка начинала защищать мужа, зять мрачнел, а сама Мария Сергеевна уходила домой с ощущением, будто только что опять всё сделала неправильно.
В тот день она пошла к отцу Николаю не за советом просто потому, что уже не знала, куда девать эту усталость.
Наверное, я плохая, сказала она, глядя мимо иконы. Всё делаю не так.
Отец Николай сидел за столом, что-то записывал, но отложил ручку, посмотрел внимательно, но без укора:
Почему вы так считаете?
Мария Сергеевна продолжала смотреть на свои руки.
Хотела поддержать. В итоге только всех раздражаю.
Он помедлил, потом мягко произнёс:
Вы не плохая. Вы уставшая. И слишком тревожная.
Мария тихо вздохнула. Это слово было слишком в тему.
Мне страшно за дочку, сказала она. После родов она совсем дряхлая стала. А он махнула рукой, как будто не замечает этого.
А вы смотрели, что он делает? тихо спросил священник.
Мария задумалась. Вспомнила, как на прошлой неделе зять мыл посуду поздно ночью, думая, что никто не увидит. Как в воскресенье таскал коляску по аллее, хотя было видно еле держится на ногах.
Делает наверное, растеряно отвечала она. Только как будто не по-настоящему.
А как надо? спокойно спросил отец Николай.
Мария хотела тут же возразить, но вдруг подумала: не знает, что сказать. В голове всё крутилось: «пусть больше старается», «пусть внимательнее», но конкретно объяснить не могла.
Я просто хочу, чтобы моей дочери было полегче, тихо проговорила она.
Вот об этом и говорите, мягко посоветовал священник. Только не ему, а самой себе.
Мария с недоумением посмотрела.
Что вы имеете в виду?
Сейчас вы боретесь не за дочь, а против её мужа. А когда идёт борьба все напряжены. И вы, и они.
Мария долго молчала. Потом спросила:
А что делать? Делать вид, что всё нормально?
Нет, сказал он. Просто делать то, что помогает. Не спорить, а помогать. Не против кого-то, а ради кого-то.
Дорога домой прошла в раздумьях. Вспоминала, как когда дочка была маленькой, она не ругала её, а просто молча садилась рядом, когда та плакала. Почему же теперь всё превратилось в упрёки?
На следующий день Мария Сергеевна нагрянула без звонка, с кастрюлей борща. Дочка удивилась, зять растерялся.
Я ненадолго, улыбнулась Мария. Просто помочь хотела.
Поиграла с детьми, пока дочка подремала. Тихо ушла, не читая нотаций о жизни и трудностях.
Через неделю снова пришла. И потом ещё раз через пару дней.
Мария по-прежнему видела: зять далёк от идеала. Но стала замечать и другое: как бережно он подхватывает младшего, как по вечерам накрывает дочку одеялом, думая, что никто не видит.
Однажды она не выдержала и спросила зятя тихо, когда они были вдвоём на кухне:
Тебе сейчас тяжело, сынок?
Он посмотрел удивлённо, будто ожидал укора, а не вопроса о себе.
Тяжело, выдохнул после заминки. Очень.
Больше ничего не понадобилось говорить. После этого напряжённость между ними понемногу пропала.
Мария Сергеевна поняла: ждала от него невозможного чтобы он стал другим. А начать нужно было с себя.
Она перестала обсуждать зятя с дочкой. Когда та жаловалась, больше не повторяла: я ведь предупреждала. Просто слушала. Иногда забирала детей, чтобы дочка отдохнула. Иногда звонила зятю и спокойно спрашивала, как у него дела. Это было непросто куда легче обижаться и злиться.
Но постепенно в доме стало спокойнее. Не идеально, но тише, без вечного напряжения.
Как-то дочка сказала:
Мам, спасибо тебе, что ты теперь с нами, а не против нас.
Мария долго думала о этих словах.
Она поняла простое: примирение это не когда кто-то просит прощения, а когда кто-то первый перестаёт воевать.
Желание, чтобы зять стал внимательнее, осталось. Но рядом с ним появилось другое, важнее: чтобы в семье был покой.
И каждый раз, когда подступало старое обида, раздражение, желание сказать что-то резкое, Мария спрашивала себя:
Что мне нужно быть правой или чтобы им стало легче?
Почти всегда ответ подсказывал, что делать дальше.
