– Ты же понимаешь, что мама без нас пропадёт? – Дмитро подкинул на ладони ключи от «Лады», даже не взглянув в мою сторону. – Она рассаду пестовала. Трудно, что ли, три дня подсобить? Вечно одно и то же.
Я стояла у открытого багажника и смотрела на три огромные сумки, которые сама уложила. В одной – детские вещи, в другой – кофты на знобкий вечер, в третьей – простыни, потому что свекровь брезговала доставать нам свои из комода.
Наша пятилетняя Алёнка уже крутилась на заднем сиденье, прижимая к себе плюшевого мишку, а Ваня, которому только стукнуло восемь, уныло разглядывал комикс. Передо мной лежал очередной уик-энд, который должен был стать законным отдыхом после сорокачасовой бухгалтерской недели, но вместо этого обещал превратиться в добровольную каторгу.
– Три дня помочь – это когда мы приезжаем, жарим шашлык и вечером поливаем пару грядок, Дмитро, – голос прозвучал ровно. – А когда я с утра до вечера сгибаюсь над клубникой, пока Анна Ивановна проверяет каждый куст, это называется иначе.
Муж с раздражением распахнул водительскую дверь и плюхнулся на сиденье.
– Ладно, поехали уже. Там разберёмся. На месте всегда проще кажется.
Я села на пассажирское, пристегнулась и уставилась на дорогу. Машина тронулась, оставляя позади наш тихий спальный район под Киевом. Впереди были два часа по разбитой трассе, жара и чувство, что я снова сдаю позиции без боя.
Девять лет брака научили меня: спорить с Дмитро о его родителей – это как пытаться остановить поезд на ходу. Проще согласиться, перетерпеть двое суток, а потом три дня приходить в себя в городской квартире. Но в этот раз внутри что-то упорно сопротивлялось, словно тонкая нить натянулась до предела.
Дорога тянулась бесконечно, асфальт плавился под колёсами, и вдруг мне показалось, что ветки придорожных тополей вытягиваются к машине, будто живые пальцы. Дети сзади начали капризничать ближе к середине пути. Ваня жаловался на духоту, Алёнка уронила мишку между сиденьями и тихо хныкала. Дмитро злился, прибавлял звук у радио, где крутили какие-то старые попсовые хиты, и то и дело обгонял попутные грузовики, резко перестраиваясь.
– Нам обязательно нужно было брать столько вещей? – бросил он, мельком взглянув в зеркало заднего вида. – Мама говорила, что у неё есть старая одежда для огорода. Зачем ты тащишь эти баулы?
– Потому что старая одежда твоей мамы – это засаленные халаты пятьдесят четвёртого размера, в которых мне неудобно ходить, – я старалась говорить спокойно. – И детям нужна чистая сменка.
– Ой, ладно, не начинай. Вечно ты ищешь проблемы там, где их нет. Мама ждёт, пироги со щавелем напекла, а ты уже едешь с таким видом, будто тебя на плаху везут.
Я промолчала. Спорить не хотелось, да и смысла не было. Дмитро считал, что поездка на дачу к его родителям – лучшее, что может случиться с нами в выходные. Для него это было возвращение в детство, где можно ходить в старых шортах, пить парное молоко от соседской козы и ни за что не отвечать.
Для меня же это превращалось в бесконечный экзамен на звание «идеальной невестки», который я проваливала из раза в раз, сколько бы усилий ни прикладывала.
Когда машина свернула на проселочную дорогу, обсыпанную гравием, подвеска глухо застучала. Мимо замелькали серые заборы, заросли облепихи и одинаковые щитовые домики. Наша дача – точнее, дача свекрови – выделялась среди остальных зелёным забором и большой теплицей, которая возвышалась, как футуристический купол, и, казалось, дышала в такт ветру.
Анна Ивановна уже стояла у калитки. На ней был синий фартук в горошек, а в руках она держала садовые ножницы, которые поблескивали на солнце, словно заточенные лезвия косы. Рядом, на невысокой скамеечке под яблоней, сидел свёкор, Павел Васильевич, и неторопливо чинил старый транзисторный приёмник, из которого доносилось шипение, похожее на шёпот.
– Приехали наконец! – свекровь открыла калитку, даже не дождавшись, пока Дмитро заглушит мотор. – Одолели пробки? Давайте выгружайтесь быстрее, обед остывает. Мариночка, деточка, ты бледная какая-то. Совсем вас там в вашем Киеве заморили. Ничего, у нас тут чистый воздух, быстро в форму придёшь.
Она улыбалась, но взгляд её уже оценивающе скользил по моей трикотажной футболке и светлым джинсам. Я знала этот взгляд. Сейчас начнётся сканирование: сколько стоит одежда, почему маркая, зачем накрасилась на дачу.
***
Обед прошёл под диктовку Анны Ивановны. Она раскладывала по тарелкам суп с фрикадельками и попутно выдавала инструкции на вечер. Дмитро ел с аппетитом, причмокивая и поддакивая матери.
– Дмитро, тебе надо будет забор у малины подпереть, а то заваливается, – свекровь аккуратно промокнула губы салфеткой. – А мы с Мариночкой займёмся грядками. Трава после дождей попёрла – страсть какая. Если сегодня не прополоть, завтра к луку не подступишься.
– Мам, я вообще-то думал на речку с детьми сходить, – несмело подал голос Дмитро, потянувшись за вторым пирогом. – Жара такая, пусть искупнутся.
– Речка никуда не убежит, – отрезала Анна Ивановна. – Вода ещё холодная, простудишь детей. Успеете. Сначала дело, потом отдых. Мариночка, ты доела? Давай тарелки в раковину, и пойдём. Я тебе инструмент приготовила.
Я посмотрела на мужа, надеясь на поддержку. Но Дмитро старательно изучал узор на своей кружке с чаем. Он всегда так делал – уходил в тень, предоставляя мне самой разбираться с его матерью.
Уже через полчаса я стояла на четвереньках между длинными грядками с луком. Солнце пекло нещадно, макушку напекало даже сквозь кепку, и воздух дрожал, как в раскалённой печи. Земля была сухой, комковатой, сорняки цеплялись за неё намертво, обрываясь у самого корня, но иногда мне казалось, что они вырываются с тихим, почти человеческим стоном. Рядом, на пластиковом стульчике, устроилась Анна Ивановна. Сама она не полола – врачи запретили наклоняться из-за давления – но осуществляла чуткое руководство.
– Ты глубже бери, Мариночка, глубже. Корень надо с мясом выдирать, а ты только верхушки щиплешь. Через три дня опять всё затянет. И не торопись, делай на совесть. Мы же для себя растим, для внуков. Неужели тебе не хочется, чтобы детки свои витамины ели, без химии?
Я молча выдернула большой куст одуванчика. Земля забилась под ногти. Мой свежий маникюр, сделанный в четверг вечером за немалые гривны, перестал существовать ещё в первые десять минут. В груди медленно закипала злость. Не на свекровь – она была такой всегда, её не переделать. На мужа. На себя. На то, что я снова сижу здесь, в этой пыли, выполняя чужую волю, пока мои собственные планы на выходные летят в тартарары.
– Мама, а можно мне водички? – Алёнка подбежала к грядке, раскрасневшаяся от жары. Она пыталась играть с местным псом, но тот лениво спал в тени дома, и его сон был так глубок, что он даже не шевелился, когда девочка дёргала его за ухо.
– Возьми в доме, на столе кувшин стоит, – проговорила я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
– Нечего в дом бегать, грязь таскать, – вмешалась Анна Ивановна. – Дмитро! Принеси дочери воды из колодца. И Марине захвати, видишь, у неё лицо уже бордовое.
Дмитро, который в этот момент лениво прибивал доску к забору, отложил молоток и пошёл к колодцу. Вектор его движения был настолько неторопливым, что мне захотелось швырнуть в него тяпкой.
К вечеру субботы у меня не разгибалась спина. Мышцы выли от непривычной нагрузки, ладони горели. Мы перешли на грядки с морковью, которая требовала ювелирной прополки – мелкие всходы легко было перепутать с сорняками.
– Ну кто так полет, господи, – Анна Ивановна поднялась со своего стульчика и подошла ближе, всматриваясь в результаты моего труда. – Ты же половину моркови выдрала, Марина! Ну посмотри, вот тут пусто, и тут пусто. Я же просила внимательнее быть. У тебя что, мысли где-то в другом месте гуляют?
Я замерла, удерживая в руках очередной пучок травы. Внутри что-то щёлкнуло. Спокойно, подумала я, просто спокойно. Это просто пожилой человек. Она считает, что помогает.
– Анна Ивановна, я стараюсь делать аккуратно. Всходы очень мелкие, их плохо видно.
– Если плохо видно, очки надо надевать, – резко бросила свекровь. – Мой Дмитро всегда эту морковь идеально пропалывал, когда маленьким был. А ты взрослая женщина, элементарных вещей сделать не можешь. От вас, современных девок, никакой пользы в хозяйстве. Только деньги тратить умеете на свои салоны.
Сзади подошёл Дмитро. Он только что вернулся со строительного рынка, куда ездил с отцом за какими-то досками. В руках у него было мороженое. Одно. Он уже доедал его, слизывая белые капли с пальцев, и я заметила, что мороженое не тает, а превращается в песок, осыпаясь на землю. Детям он привёз по чупа-чупсу. Обо мне, разумеется, никто не подумал.
– Мам, ну чего ты шумишь? – лениво произнёс он, садясь на крыльцо. – Марина нормально делает. Просто она не привыкла.
– Вот именно, что не привыкла! – подхватила Анна Ивановна, воодушевившись поддержкой сына. – И приучать надо. А то приедет, сядет с книжкой на шезлонге и думает, что в отеле. А тут вкалывать надо. Мы с отцом этот участок тридцать лет держим, каждую пядь своими руками разделывали. А ей тяжело спину согнуть.
Я медленно поднялась с колен. Отряхнула штаны от налипшей земли. Спину прострелило острой болью, но я даже не поморщилась. Посмотрела на свекровь – на её лицо с искренним возмущением. Посмотрела на Дмитро – он сидел на ступеньках, доедал вафельный стаканчик, который сам превращался в пепел, и смотрел в экран телефона, полностью отключившись от происходящего. Для него этот разговор был привычным фоновым шумом.
– Я закончила, – тихо произнесла я.
– Что значит закончила? – свекровь всплеснула руками. – А ещё три грядки кто делать будет? Дождь пообещали на ночь, завтра всё зарастёт!
– Вы и будете делать, Анна Ивановна. Или ваш сын. А я больше на этих грядках не появлюсь. Никогда.
Я повернулась и пошла к дому. Шаги давались с трудом, ноги казались налитыми свинцом, но внутри росло странное, непривычное доселе чувство освобождения. Будто я долго несла тяжёлый, чужой чемодан без ручки и вдруг просто разжала пальцы.
В доме я сразу пошла в комнату, где мы ночевали. Вытащила из-под кровати сумки и начала складывать вещи. Детские футболки, шорты, постельное бельё – всё летело в баулы без разбора, комом.
В дверях появился Дмитро. У него было недоуменное лицо, даже слегка испуганное.
– Марин, ты чего творишь? Мама там валидол пьёт. Ты зачем ей нагрубила? Она пожилой человек, у неё сердце.
– Твоя мама полна сил, Дмитро, – я застегнула молнию на первой сумке. – Она перекопает этот огород и нас переживёт. А вот у меня спина отваливается. Собирай детей. Мы уезжаем.
– Куда уезжаем? Суббота, вечер! Пробки на въезде в Киев дикие. Ты с ума сошла? Из-за какой-то морковки устраивать цирк?
– Я не устраиваю цирк. Я еду домой. Если хочешь, оставайся здесь с мамой и морковкой. Машина моя, ключи у меня. Детей я забираю.
Дмитро попытался преградить мне путь, встал в дверном проёме.
– Да никуда ты не поедешь. Хватит истерик. Успокойся, сейчас поужинаем, чаю попьём, и всё наладится. Мама остынет, она отходчивая.
Я посмотрела на Дмитро. Спокойно, без паники, которая обычно накрывала меня во время наших ссор. И вспомнила слова Ленки, моей подруги: «Он никогда не встанет на твою сторону». Для него я всегда буду на втором месте: мама главная, а я должна терпеть и соответствовать.
– Пропусти, Дмитро.
Я взяла две тяжёлые сумки и вышла в коридор. Дети сидели на диване в большой комнате, притихшие, чувствуя, что происходит что-то из ряда вон выходящее.
– Ваня, Алёнка, обувайтесь. Мы едем домой, в Киев.
– Ура! – Ваня соскочил с дивана, даже не пытаясь скрыть радость. Дачная жизнь ему тоже изрядно надоела под вечным надзором бабушки, которая запрещала бегать по газону и рвать ягоды с куста без разрешения.
Анна Ивановна стояла на веранде, поджав губы. Павел Васильевич за её спиной молча курил, глядя куда-то в сторону деревьев, и дым от его сигареты сворачивался в кольца, которые не рассеивались, а парили в воздухе, как призраки. Нас никто не удерживал, никто не уговаривал остаться.
Дмитро шёл за мной до самой машины. Он всё ещё пытался остановить меня.
– Ты совершаешь большую глупость, Марина, – негромко произнёс он, когда я грузила вещи в багажник. – Мама этого не забудет. Ты портишь отношения из-за ерунды.
– Знаешь что, тебе плевать на мои чувства, Дмитро, – я закрыла багажник и повернулась к нему. – Я больше не буду ездить на дачу твоих родителей никогда. Это решение окончательное. Хочешь навещать их – пожалуйста, хоть каждые выходные. Детей брать можешь, если они сами захотят. Но без меня. С меня хватит.
Я села за руль, завела мотор. Дмитро стоял у забора, держа руки в карманах. Он выглядел растерянным мальчиком, у которого отняли привычную игрушку. Он не сел в машину. Остался на даче, рядом с мамой, которая уже что-то выговаривала ему с веранды, активно жестикулируя.
Мы выехали за ворота. В зеркале заднего вида я видела, как уменьшается фигура мужа вместе с зелёным забором и огромной теплицей, которая вдруг показалась мне гигантским глазом, закрывающимся на ночь. В груди немного щемило от понимания, что этот вечер изменил всё.
Наш брак не распадётся завтра, мы будем как-то жить дальше. Но той прежней Марины, которая была готова терпеть любые унижения ради призрачного мира в семье, больше не существовало.
Я нажала на газ, и машина пошла по гравийной дороге, унося нас прочь от чужой дачи, где я слишком долго пыталась жить по чужим правилам. Дорога впереди вдруг стала серебристой, как река в лунном свете, и колёса мягко зашуршали по асфальту, превратившемуся в песок.
– Мама, а мы к бабушке больше не поедем? – тихо спросила Алёнка с заднего сиденья, отвлекая меня от дороги.
Я перевела взгляд на зеркало заднего вида. Дочка прижимала к себе мишку, а Ваня внимательно ждал, что я скажу.
– К бабушке с дедушкой вы с папой ездить будете, если захотите, – я переключила передачу и вывела машину на шоссе, которое теперь было выложено из светящихся камней. – А у меня на выходные теперь другие планы.
Впереди показались огни заправки. Я свернула туда, чтобы купить детям сок и спокойно выпить кофе. Мне предстояло проехать ещё сто километров до дома, и этот путь я собиралась проделать без лишней спешки.
