28апреля, день, когда снова слышу крики тёти Насти
Светка! Где ты прячешься?! Если ты меня не найдёшь, домой идти не придётся! Слышишь меня?! Не уйти от меня! эти крики, как гром, проносятся по нашему маленькому дворцу из ветхих досок, стоящему в деревне под Киевом, где лопухи красят забор зелёным ковром. Я, пяти лет, прячась в их тени, закрываю уши ладошками и тихо бормочу себе под нос, будто пытаюсь заглушить её голос.
Света не слышит! Я бы даже глаза закрыла, чтоб не видеть эту красивую, но слишком строгую женщину, стоящую на крыльце бабушкиного дома. Но нельзя! Иначе она меня заметит, как уже делала раньше. Тогда я спряталась за будкой Шарика, сидела так тихо, что даже уснула. Проснулась от сильного шлепка, потом меня оттащили за ухо, и я боялась даже к нему прикоснуться боль была невыносимой.
Эта женщина не мама, а тётя Настя, сестра маминой мамы. Она меня не любит, потому что я «безотцовщина». Что это значит? Я пока не знаю, но слышала от Сашки, нашего старшего соседа, который уже одиннадцать лет, что это значит, будто меня никто не хочет. У меня нет ни отца, ни мамы, лишь тётя и старенькая бабушка. Бабушка скоро умрёт, и тогда меня заберут к тёте, но она этого не хочет: у неё хватает своих детей.
За чего меня так наказывают? вопрошала я в мыслях, но голос мой глушил глухой крик тёти. Мама, почему ты молчишь? Ты же всё сделала! Баловала Наташку, пока та не принесла подол, а теперь что делать? Квартира у меня не резиновая, в ней толкаемся, как селёдки в бочке! Я, муж, двое детей и свекровь! Всё в двух комнатах! Куда девочку? И зачем?
Тётя Настя отвечала, будто клеймя, будто бы я её родная, но в её словах звучало лишь холод и отторжение. Она говорила, что у неё нет места для меня, что я обуза, что у неё «любимый» исчез, как дым, а ребёнок ничем не виноват. Слёзы, крики, глупые обещания о деньгах: «Нищет в семье, а я всё же работать буду», звучали как пустой шум. Я слышала, как она жалуется, что зарплата едва покрывает расходы, что две работы не спасут её от беды. Я даже не понимала половины её речи, но запомнила, что в детском саду хвалили меня за хорошую память. Я стараюсь слушать, запоминать, повторять слово в слово.
Светка! Сколько можно звать?! Сейчас не появишься будешь голодная спать! крикнула тётя, вновь появившись на крыльце, но уже с тяжёлой походкой, ведь бабушка снова простужалась. Я слышала её стоны даже из-под кровати, где укрылась.
Голодная, но не избитая, я понимала, зачем меня тётя захотела: утром она приказала вымыть пол и сходить по ступенькам. Я забыла. Сашка подарил мне старую машинку без одного колеса, красненькую, и я была рада, ведь у меня мало игрушек: кукла Маруська, шитая бабушкой из платочка, серый зайчонок с одним глазом, который я люблю сильнее всего, а также мамины синие бусинки, подаренные отцу. Бабушка говорила, что их цена лишь грош в базарный день, но я не считала их стоимость. Я раскладываю бусинки на ступеньках, представляя их морями, горами и драконами, как в запрещённой книжке, которую бабушка не разрешала трогать. Меня обидело, что я никогда не рвала книги, но даже без этого я учу буквы: уже три, и радуюсь каждому открытию.
Вечером двор окутал тёмный, душный плед, комары гудят над ухом, я вздыхаю. Пора идти спать, хотя еда, скорее всего, не будет. Тётя Настя уже несколько раз бегала по двору, устав от домашней работы, и теперь её силы на меня уже не хватает. Она ругает меня чуть, но я уже готовлюсь к ночи.
Я выскакиваю из своего укрытия, подхожу к крыльцу, где сидит хмурая тётя.
Явилась? Где ты лазила?! Чумазая! Иди в дом! её голос как сталь.
Я выдыхаю, но сегодня ругать меня не будет. Взрослые тоже устают от крика. Я могу подойти к бабушке, прижаться щекой к её сухой, но горячей руке и ждать, пока боль отступит. В её словах слышу самое ценное:
Люблю тебя, моя маленькая! Люблю
Никто никогда не говорил мне так. Мама ушла слишком рано, а тётя, кажется, и не знала, как это звучит. Я слышала, как тётя упрекала бабушку в том, что та «мелкими» словами «своей дочери» ничего не говорит. Мне трудно в это поверить, ведь взрослые странные: плохое помнят, а хорошее забывают. Я спрашивала у тёти, зачем она так делает, но ответы лишь напоминают, как дергать корку ранки: боль возвращается, шрам остаётся. «Руки чешутся», говорила бабушка, ругая меня за попытки. Может, болит душа? Что же тогда чешется в этой душе, заставляя взрослых опять и опять причинять себе боль? Странно
Если бы спросили меня, я бы сказала взрослым, что нужно просто сказать «я тебя люблю». Бабушке сказать тёте: «Я тебя люблю!», а потом пожалеть её, ведь я сама часто жалею её по вечерам. Это так просто! Но тётя Настя сильна и умна, и почему-то я её жалею. Она говорит, что никого не любит, но в её глазах я вижу слёзы, а слёзы это тоже любовь, лишь спрятанная.
Бабушка погладила меня по голове, прошептала чтото, и отпустила.
Иди, детка, спать пора! её голос, как колокольчик.
Я привыкла слушаться. Поворачиваясь, я не заметила, как она почти крестила меня в спину, шепча чтото тихое.
Холодно, и я крадусь на кухню в поисках воды. Тётя уже там.
Что ты? спросила она, отрываясь от кастрюли.
Воды бормочу я, глядя на её глаза.
Много тебе с этой водой ворчит она, наливая стакан молока и ставя передо мной тарелку с картошкой и куском хлеба. Ешь! Я нагрела воду. Сначала помою маму, потом тебя. Чумазая, как чёртушка!
Тётя, проходя мимо, неожиданно гладит меня по голове. Я, будто бы весь мир вмиг изменился, спрыгиваю с табуретки и обнимаю её ноги, не в силах дотянуться выше.
Что ты? перепуганно отстраняет меня тётя. Что?
Я буду тебя любить, если никто не хочет Можно? прошептала я, почти в слезах.
Вопрос остался без ответа. Тётя Настя, казалось, заплакала и убежала, оттолкнув меня. Но я знала: всё будет нормально, теперь я могу спокойно съесть свою еду и выпить молоко. Тётя будет плакать, но ей станет легче. Мне тоже станет чуть легче, и этого достаточно, чтобы продолжать жить.
Тётя вернулась в кухню, набрала в таз тёплой воды и начала меня мыть, молча, без криков, только мягко, будто пытаясь загладить нашу боль.
Иди! Ложись. Пора! коротко приказала она.
Я выдыхала, направляясь в маленькую комнату, где стояла кровать с лёгкой простынкой. Прикрыв голову, я говорила с мамой в тишине, как будто она всё ещё рядом. Мы каждый вечер обсуждаем всё: от тёти Насти до того, как я завтра вымою ступеньки, как она просит. Я люблю порядок, но иногда забываю.
Утром меня разбудила тётя, поцеловала, как будто в последний раз, и выгнала наружу, где уже ждала соседка бабушки.
Пусть пока будет ей место. Нечего здесь ей
Попрощаться позволишь?
А надо? Пока не видела будет помнить живой. Маленькая же ещё
Верно. Ладно, я её покормлю и помогу.
Спасибо
Через несколько дней мы с тётей поехали автобусом в Киев. Бабушкин дом больше не будет моим его продадут через год, и тётя скажет, что теперь я её дочь официально. Слова мне незнакомы, но звучат приятно.
Тётя разрешила взять с собой старого зайчонка, который был подарен мной бабушкой много лет назад. Я уже почти не помню, как он выглядел, но он всё тот же, одноглазый, с оторванным ухом, которое теперь пришито тётей. Она хотела пришить и глаз, но не нашла нужных пуговиц. «Сделаю позже», сказала она. Мне не спешить.
Главное, что каждый вечер тётя Настя теперь гладит меня по щеке и шепчет слова, которые хочется слышать всё время:
Я тебя люблю
Сначала я не верила, но теперь отвечаю: И я тебя люблю! И верю, потому что слышу эти слова и от мужа, и от детей тёти, и от самого тёти. Иногда брат и сестра меня обижают, но это не страшно. Страшно, когда никого нет. Я учу читать, книги полны историй, которым верю, ведь иначе зачем тратить время на пустяки?
Иногда вспоминаю наш дом, лопухи у забора, огромные, как зонты, под которыми было тепло, зелёно и уютно. Сейчас туда нельзя вернуться, и, может, и не надо бабушки уже нет, а у тёти Насти мне тоже не плохо.
Только одно я не понимаю: зачем тётя говорила, что ей не нужно, чтобы её любили? Любовь нужна всем, и я это знаю, потому что сама плачу, когда рядом никого нет.
Бабушка погладила меня по голове, произнесла последние слова и отпустила.
Иди, детка, спать пора!
Я привыкла слушаться, разворачиваюсь и ухожу, не замечая, как её руки слегка прикасаются к спине, шепча чтото ещё.
Сейчас я хочу пить, ползу к кухне, ищу воду.
Что ты? спрашивает тётя, наливая стакан молока и ставя тарелку с картошкой. Пей! Я нагрела воду. Сначала помою маму, потом тебя, чумазая!
Тётя проходит мимо, и я, как в сказке, обнимаю её ноги, тихо шепча:
Я тебя люблю, если никто не хочет Можно?
Она отстраняет меня, но я уже знаю, что всё будет хорошо. Я смогу спокойно поесть, попить молока, а её слёзы скоро высохнут. Маленькое облегчение уже хороший знак.
Тётя снова набирает в таз тёплой воды и моет меня без криков, лишь лёгкими движениями, как будто стирает нашу боль.
Иди, ложись. Пора! её голос короток, но я слышу в нём заботу.
Я укладываюсь под лёгкую простынку, закрываю глаза и разговариваю с мамой в тишине, рассказывая о тёте, о том, как завтра вымою ступеньки, как люблю порядок.
Утром тётя разбудит меня, поцелует и выгонит из дома, где меня уже ждёт соседка бабушки.
Пусть пока будет ей место. Нечего здесь ей
Попрощаться позволишь?
А надо? Пока не видела будет помнить живой. Маленькая же ещё
И дальше жизнь идёт, с автобусами, с Киевом, с новым зайцем и с тем, что каждый вечер я слышу:
Я тебя люблю
И я отвечаю:
И я тебя люблю!
И это слово теперь живёт во мне.
