Таймер на полке
Опять соль не туда поставил, буркнула она, помешивая суп деревянной ложкой с таким видом, будто шеф-повар кремлёвской кухни только что заметил, что поварёнок попытался подсыпать сахар в борщ.
Он остановился с баночкой в руке, глядя на давно знакомую полку. Соль стояла на обычном месте, правее сахарницы, левее баночки с чёрным перцем, как положено во всех порядочных российских семьях.
А куда надо, чтобы не огрести люлей? осторожно уточнил он, стараясь не наступить на грабли повторно.
Не «куда надо», а туда, куда я всегда тянусь, тяжело вздохнула она. Я уже сто раз говорила, ну!
Да скажи ты уже конкретно, куда, чем устраивать мне квест с угадыванием, попытался он пожалеть себя, хотя понимал, что бастовать бессмысленно.
С грохотом перекрывающим кипение, она выключила плиту, швырнула крышку от кастрюли и повернулась к нему в профиль, как памятник вечной усталости.
Мне надоело повторять. Можно, чтобы хоть раз просто… стояло по-человечески?
То есть, я, выходит, опять всё делаю из рук вон плохо, резюмировал он, возвращая соль на полку уже аккуратно, строго по воображаемой черте.
Она открыла было рот, чтобы выдать ещё одно наставление, но раздумала, с треском хлопнула дверцей и вышла из кухни, оставив его наедине с ложкой и гремучей тишиной. Он так и остался стоять, ковыряя суп. Машинально ещё подсолил, теперь ужничего, никто не заметит.
Через час оба уже сидели за обеденным столом, формально хранили нейтралитет. В гостиной что-то вещал телевизор про курс рубля, отражение мигающего экрана косило с советской серванта. Она уныло ковыряла ложкой картошку в супе, не поднимая глаз.
Он лениво тыкал котлету, мысленно отмечая, что маршрут события предсказуем: кто-то не там поставил соль, кто-то наехал, кто-то обиделся, долгий молчаливый ужин и так по кругу, будто в СССР ничего и не меняется.
Это теперь так и будет у нас? вдруг спросила она.
Он поднял глаза.
Чего так, Марин?
В смысле: я бурчу, ты дуешься. Крутимся, как белка в колесе. Сколько можно?
Так, вроде ж, традиция, попытался смягчить он, натягивая еле заметную улыбку.
Она не оценила юмор.
Я тут в интернете прочитала (вообще-то в книге, но неважно), выдавила она. Дескать, раз в неделю разговор по таймеру.
По какому таймеру? не понял он, проверяя, не прикалывается ли супруга.
По обыкновенному кухонному. Десять минут говорю я, потом десять ты. Без «ты всегда», без «ты никогда». Только «я чувствую», «мне важно», «я хочу». Второй при этом молчит, рот на замке, не оправдывается.
Опять психологию нам подсунули? уточнил он, скривившись.
Пусть хоть астрология, всё равно хуже не станет. Я хочу попробовать, Гриша.
Он сделал глоток чая выиграть пару секунд на раздумья.
А если мне не хочется в ваши новомодные психо-практики? осторожно спросил он, чтобы успеть отступить, если что.
Тогда мы всю жизнь будем ссориться из-за соли, спокойно сказала она. Я так не хочу.
Он с сомнением посмотрел на её лицо. Вот ведь надо же, когда она так постарела? Как будто не рабочая смена её утомила, а вся семейная жизнь за плечами.
Ладно, согласен, сдался он. Только предупреди: я в таких ваших иностранных делах не особо шарю.
Ничего страшного. Справишься. Главное, не притворяться, а быть честным, сказала она почти ласково.
Вечером четверга он сидел на старом диване, якобы читал «Коммерсант», а на самом деле с тоской поглядывал на кухонный таймер, круглый, белый, с надписью «Сделано в России».
Рядом на маленьком столике чай в гранёном стакане и румяные Маринины бутерброды с докторской. Она села напротив в вязаном свитере с вытянутыми рукавами, волосы собраны в «деловой хвост».
Начинаем, Гриш? спросила она без лишних предисловий.
А у нас тут что, приём по записи? попытался он пошутить.
Всё серьёзно. Я первая, десять минут мои, потом твои. Остальное на следующее заседание, строго отрезала она.
Он кивнул, телефоны убрал, таймер развернул «10», нажал пуск, в комнате зазвучало тиканье советских времён.
Я чувствую… произнесла она, чуть сжав руки, будто я тут антураж: дом, борщ, твои штаны, дети всё как бы само делается. И если вдруг перестану, не сразу даже заметят: тараканы победили, пока хозяйка на каникулах.
Он было хотел сказать, что замечает. Просто не озвучивает, не умеет, вот и всё, но словил себя за язык таймер так таймер.
Мне важно, она бросила быстрый взгляд на него, затем снова в пол, чтобы мою ежедневную работу хоть раз признавали не только за вкусный борщ, а за энергию, за заботу. А то как будто стиральная машина разговаривает с пустым залом.
Он сглотнул, слушал тиканье.
Я хочу… тихо выдохнула она, чтобы иногда могла быть слабой, а не держать этот титаник на ходу сама.
Он помотал головой, а таймер как назло затих, пискнул, словно освободил его от экзамена.
Я, значит, теперь, подал голос он, неловко прочищая горло.
Она кивнула, передала эстафету.
Я чувствую… быстро спохватился он, что дома мне часто хочется раствориться в воздухе, потому что любое действие на карандаше: сделал не так сразу выволочка, сделал правильно ну а как иначе.
Она слушала, не встревая.
Мне важно, продолжал он, чтобы после работы, упал в кресло не преступник на допросе. На работе я тоже пашу, если что.
В её взгляде мелькнуло что-то тёплое.
Я хочу… подхватил он, чтобы, когда ты злишься, не говорила, что я ничего не понимаю. Может, и не профессор, но не на нуле.
Пискнул таймер. Он обрадовался свободе, будто вышел из сауны в январский мороз.
Сидели вдвоём, молча, на фоне выключенного телевизора и тихого бряканья батареи.
Как репетиция семейного суда, подытожила она.
Ну что, пациенты, так пациенты, проворчал он. Давай месяц попробуем. Хуже не будет.
Она кивнула, унесла таймер на кухню явно новый символ их быта.
В субботу пошли закупаться в «Пятёрочку». Она бодро рулила тележкой, он скучал позади, от нечего делать читал скидки.
Гриша, помидоры, кинула она через плечо.
Он ткнул пару в пакет, поймал себя на желании заявить: «Я чувствую, что у меня рука отваливается, пакет тяжёлый».
Чего лыбишься? спросила Марина.
Тренируюсь быть чувствительным, ответил он.
Она закатила глаза, но уголки губ чуть дрогнули:
На публику не обязательно. Хотя… может, и надо авось вирус доброжелательности распространится.
Прошли мимо печенья. Он потянулся за её любимым, но вспомнил её предписания по сахару.
Бери, сказала она, заметив. Не ребёнок. Если что, поделю с коллегами.
Он положил пачку в тележку.
Я… начал он, замялся. Я понимаю, что ты много делаешь. Это на четверг.
Она посмотрела пристально, кивнула.
Засчитаю, улыбнулась она.
Второй раунд пошёл тяжелей.
Гриша сбежал с работы позже обычного, застрял в пробке, потом звякнул сын, и домой он ввалился с пятнадцатиминутным опозданием. Она уже ждала, таймер как солдат на параде, рядом тетрадка в клетку.
Ты готов? без приветствия спросила.
Сейчас-сейчас, мямлил он, раздеваясь, плескаясь на кухне водой. Усаживался спиной чувствовал её взгляд.
Не заставляй себя, если не хочешь, сдержанно сказала она.
Интересно, скривился он. Просто устал.
Я тоже, резко отрезала она. Но я пришла вовремя.
Он стиснул стакан.
Ладно, коротко бросил он, давай.
Тик… таймер на «10».
Я чувствую, начала она, что мы стали как соседи. Обсуждаем платёжки, закупки, врачей. А когда и где вместе «попланируем» отпуск, и не вспомню.
Он мысленно вспомнил прошлую поездку, когда пришлось тащиться к родственникам на дачу.
Мне важно, не сбавляла обороты она, чтобы у нас были планы: не «когда-нибудь махнём на море», а куда, когда, с кем. Не тянуть всё само, а вместе.
Он кивнул ей, хоть она смотрела мимо.
Я хочу, замялась она, говорить о сексе не только когда скучно. Мне стыдно, но мало не только того дела, а… обычных обнимашек.
Гриша покраснел. Хотел пошутить, мол, «нам бы ваше молодое рвение», но удержался.
Когда ты отворачиваешься, я думаю, что тебе всё равно, не только как мужу, а совсем.
Таймер зажал тишину, он пытался не пялиться на стрелку.
Всё, наконец, выдохнула она.
Он ждал своей очереди, рука тряслась, но таймер крутанул сам.
Я чувствую, начал он, что разговоры про деньги как будто я банкомат. Скажу нет жмот, соглашаюсь пустой кошелёк.
Она помолчала.
Мне важно, чтобы ты знала: мне страшно остаться без подушки. Я помню, как мы жили на копейки в девяностые. Чтобы не размахивать «да ну, что ты», а обсудить спокойно.
Вдохнул, собрался.
Я хочу, чтобы ты говорила про большие покупки заранее. Я не враг бюджету, я против внезапностей.
Писк.
Можно я? перебила она, не вытерпев.
Давай, разрешил он.
Когда ты про банкомат, голос дрожит, мне кажется, ты видишь во мне только растратчика. А я тоже боюсь: заболеть, остаться одной. Иногда трачу, чтобы почувствовать: есть ещё совместное будущее, не только оплаты.
Он было собрался возразить решил молчать. Оба сидели через столик, как два представителя разных ведомств.
Это было вне регламента, напомнил он.
Я не робот, сказала она.
Он ухмыльнулся безрадостно:
Может, вся эта техника не для людей.
Для тех, кто не сдался, ответила она.
Он кивнул, устало развалился на диване.
Давай на сегодня хватит, бросил он.
Согласна. И не считаем это провалом, строго добавила она.
Она снова оставила таймер на столе мало ли, а вдруг пригодится.
Ночью он долго ворочался, глядя на её спину. Хотел обнять рука так и замерла.
Через неделю, третий разговор начался в автобусе по пути в поликлинику. Толпа, поручни, маршрут вдоль серой улицы. Она смотрит наружу, он на Маринин профиль.
Ты злишься?
Нет, думаю, отвечает она.
О чём?
Что мы стареем, Гриша. И если сейчас не научимся нормально говорить, потом точно не осилим.
Он хотел было пошутить, что «ещё порох в пороховницах», но вспомнил, как пыхтел на лестнице до пятого этажа.
Я боюсь, неожиданно для себя сказал он, что меня положат в больницу, а ты носи передачи и злись на меня молча.
Я не злюсь, ответила она. Я тоже боюсь.
Вечером, дома, Марина поставила чай, таймер занял своё место.
Давай начнёшь ты, сказала она. Я в автобусе уже наговорилась.
Он вздохнул, завёл таймер.
Я чувствую, начал он, что любые твои рассказы про усталость для меня как обвинение. Даже если ты напрямую не винишь. И я сразу оправдываюсь, заранее.
Мне важно научиться слушать, а не отмахиваться. А с детства учили если виноват, то кара.
Я хочу, чтобы договорились: рассказываешь о чувствах это не значит, что меня на костёр. Если уж виноват, то конкретно: сегодня, сейчас, а не всегда.
Таймер отсчитал время.
Всё, твой выход.
Она перевела дыхание.
Я чувствую, сказала она, что всё время держусь за всех: сын, ты, родители. А когда молчишь как будто я одна тяну весь груз.
Марина вспомнила прошлый год мама ушла, а он только молчал…
Мне важно, чтобы ты иногда сам начинал разговор, не ждал моего взрыва. Ведь, когда всё на мне, чувствую себя приставучей.
Он кивнул, сердце ёкнуло.
Я хочу две вещи. Первая не обсуждать серьёзное, когда кто-то злой или убитый, не на ходу. Вторая не орать при детях. Я иногда забываю, но надо без криков.
Таймер пикнул, но она ловко закончила речь.
Это уже не по инструкции, улыбнулся он.
Зато по жизни, подмигнула она.
Он выключил таймер.
Я согласен.
И я тоже, добавил он спустя мгновение. Свой пункт добавлю: если не успели договорить, продолжаем на следующий четверг, а не растягиваем до ночи.
Договорились, согласилась она после паузы. Если что тушим пожар, не льём бензина.
Жизнь между четвергами текла своей колеёй: по утрам кофе, яичница, мытьё посуды, споры из-за героев сериала. Иногда хотелось ляпнуть «вот и у нас так» но тормозила себя до четверга.
Как-то она стояла у плиты, когда он подошёл и обнял за талию.
Что случилось? спросила Марина.
Тренируюсь быть тактильным без повода.
Засчитаю, усмехнулась она.
Через месяц опять четверг, диван, таймер между ними.
Продолжаем эксперимент? спросил он.
А что, сдаёшься? поддела она.
Нет, честно ответил он. Всё равно ещё учиться и учиться нам с тобой, Марин.
Это как зубы чистить: не экзамен, а необходимость, пожала плечами.
Он хмыкнул.
Романтично.
Зато не выпадет, серьёзно сказала она.
Запустила таймер.
Я чувствую, сказала она, что стало легче жить: как будто растворимость снизилась. Ты стал меня замечать.
Он покраснел слегка.
Мне важно, чтобы не бросили этот таймер, когда кризис утихнет. Не снова вернуться к молчанию.
Я хочу, чтобы через год сказали: «Мы честнее стали.» Не всегда согласны, не идеальны, но честнее.
Всё, теперь ты, передала она слово.
Он завёл таймер.
Я чувствую, мне теперь сложнее: раньше молчал и ладно, а теперь надо вслух бояться. Бояться не туда попасть.
Мне важно, чтобы ты не думала: если я делюсь, значит, обвиняю. Это просто моя правда, не против тебя.
Я хочу следовать правилу: раз в неделю честно, без обвинений. Бывает и срыв но дисциплина спасёт.
Писк и всё.
В кухне зашипел чайник, за стеной пожаловались соседи.
Думала, нам нужна революция по телевизору, чтобы всё исправить, вздохнула она. А выходит по чайной ложке честности каждую неделю.
Вот и ладушки, согласился он.
Чай пить будешь? спросила она.
Конечно.
Марина взяла таймер, поставила его рядом с сахарницей вдруг пригодится.
Он налил воду, включил газ.
Где соль держать? вдруг вспомнил первый спор.
На второй полке слева, чуть улыбнувшись, автоматически ответила она.
Он поставил.
Принято.
Она коснулась его плеча.
Спасибо, что спросил, тихо сказала она.
Он кивнул. Чайник весело зашумел. Таймер терпеливо ждал своего следующего четверга.
