Ночной Родственник и Цена Спокойствия
Только не снова, едва шепчет Марфуша, уставившись в сонную воду, где отражается лампочка над кухонной плитой, свет которой жёлтым пятном плавает по столу.
За окном Харьков, многоэтажка укутана лунным светом, в квартире странно скручивается время. На часах уже «1:15», а дома словно никто не дышит: в соседней комнате на подушке еле заметно вздыхает Лада; в дальней спальне вехлямится Евгений, будто заблудший моряк на берегу забытых снов.
Звонок в дверь рвёт воздушное марево, как вспышка зимней молнии звучит долго, упорно, и между звонками внутри у Марфуши выкатывается серый клубок: ну пусть бы в другой раз…
Из спальни доносится скомканный лепет мужа:
Опять он?..
Марфуша вытирает ладонями сон и тревогу о фланель халата, сглатывает невысказанную жалобу миру мол, пусть оставят в покое, и ступает босиком в прихожую. Тяжёлый кромешный комочек раздражения покачивается в груди, а за ним крадётся тягучий стыд так и прилипает к сердцу, ещё больше утяжеляя всё.
В глазок знакомый образ. Широкие плечи, чёрная кожанка десятилетней давности, тёмно-зелёная шапочка сдвинута набок. Тёща Семёна Павловича стоит, прислонившись к стене, в одной руке сжимает холщовую сумку, в другой мутный пакет из «АТБ» со свежим печеньем.
Тень от него напоминает странное существо: одновременно близкое и чужое, неоткуда пришедшее.
Марфушечка! Семён Павлович излучает такой дневной свет, как будто в квартире не Среда, а Лето Святого Николая. Не спите ещё? Ну и чудно! Всего на несколько минут загляну.
Здравствуйте, Семён Павлович, Марфуша натягивает улыбку, как тусклый платок на голову. У нас ночь, если что.
Какая ночь, доченька, отмахивается он. Самое время! В мои годы мы только к столу садились под покровом тишины. Впустишь старика? Там сокровища…
Переворачивает он коробку, где еле держится выцветшая надпись: «Плёнка. Новый год 1978. Дом.». И запах у той коробки как у четырёхсотлетнего шкафа в пустой даче, откуда можно увидеть прошлое, если сильно захотеть.
Представь, нашёл у соседа. Он не верил, а узнал по почерку: Марьяна, покойница, его собственный почерк.
Имя ушедшей супруги звучит призрачно и звонко, как ветер возле крещенского окна.
В кухню вываливается Егор, мятую майку со студенческой надписью таскает по полу.
Пап, час ночи на дворе…
Да это же самая золотая пора для рассказов! обрадованно восклицает Семён Павлович. В ваших-то годах мы ночами по вагонам ездили, а не высыпались попусту.
Каждое слово кажется звонком в набат но Марфуша вдруг ловит на себе взгляд: он один, ему там темно и тревожно. Жизнь в этом городе странно покручена, и ведь нельзя прогнать…
Пойдёмте на кухню, только не шумите Лада спит.
Как мышка, машет рукой Семён Павлович, хотя его шаги по полу гремят, как вагон метро на Рассветной улице.
***
Почти всегда старик усаживается ближе к батарее «чтобы спину не продуло», объясняет. Кружку ставить ему тоже надо особенную ту, что с гербом Харькова, чтобы чай был горячим как лето на даче.
Егор садится напротив, глаза слипаются, но интерес разгорается, когда отец вытаскивает плёнку.
Это что, кино твое? зевает Егор.
Почти. Это каждый здесь и бабушка, и ты сопливый на фоне ёлки. Потом ещё товарищ с носом, как у воробья…
Марфуша кажется, что все звуки перемешались стрелки на стене двигаются, как ленивая кукушка. «1:28», «1:32», а старик будто с каждым рассказом возвращает комнату в 1979-й.
Помнишь, Марфуша, как мы дверь открывали? жестикулирует Семён Павлович. Сахарная ночь, мороз и гости с поезда с сумками. Ленка тогда сказала: «Для ночных странников дверь нельзя закрывать, им особенно надо».
Это вязкое чувство как репей к халату.
Пап, когда плёнку смотреть будем? резко восклицает Егор.
Так нет аппарата теперь! Думал, может у вас завалялся? В чёрной кладовке где-нибудь…
Аппарат для восьмимиллиметровой плёнки в двухкомнатной квартире? усмехается Марфуша. Прямо между балалайкой и бетонной плитой.
Но Семён Павлович честно рад и без техники если что, расскажет в красках.
Там мы снимали, как снег падал и бабушка смеялась…
Он перескакивает с воспоминания на анекдот; у него ночь не ночь, у него гармошка из прошлого, из воспоминания в воспоминание, будто несёт поезд по колее.
Марфуша слушает, и внутренний метроном отбивает: утро вставать, Ладу собирать, фуршет на работе… веки становятся тяжелее булыжника.
***
Вдруг в кухонном проёме возникает призрачный образ Лада, в пижаме с весёлыми зайками, вышагивает словно по туману.
Мама… пить…
Дочку кидает в объятия. Девочка всё ещё в параллельном мире.
Мне снова дедушка снился…
Семён Павлович светлеет.
Вот, орёт он всему подъезду. Связь поколений чувствует!
Лада встряхивает руками, то ли бабушкина тень, то ли призрак города.
Ты ко мне каждый раз приходишь и стучишь, а я дверь не могу закрыть, потому что ручка горячая.
Северный ветер проходит по Марфушиной спине. Егор смущённо смотрит в потолок.
Эти сны не кошмары, уверяет Семён Павлович. Это знаки. Родство во сне.
Марфуша уводит Ладу в комнату, и по пути думает: «Каждое его десять минут час испорченного сна, разваливающегося ритма и квадратных теней под глазами».
В коридоре часы с летучим солдатиком накатывают к двум. В квартире сквозняк словно чья-то тень сидит на подоконнике.
***
Неделей раньше Марфуша жаловалась Оле подруге со студенческих времён, на фоне бульвара Шевченко.
В нашем доме ночной призрак живёт круглосуточно стучится, как будто кафе «У сына» без перерыва.
Оля хихикает в такт, крутит в пальцах гривну:
Марфуша Семёновна, мой тебе поклон и плач. Такого гостя надо святой водой встречать, а лучше расписанием и приглашением на утреннюю службу.
Я просто хочу нормально спать, Марфуша слабо улыбается. Печенье одно и то же хрустящее, от него уже свет души тухнет…
Заведи ему ночной будильник, советует Оля. Пусть разбудить попробует, когда вы только уснули.
Жестоко, смеётся Марфуша.
Границы, дорогая, такие же важные, как и тёплая постель, подводит итог Оля. Ты не автомат для ночных чайных сеансов.
С этими словами в груди царапается неуютно как будто быть хорошей невесткой значит терпеть всё на свете.
***
Первый ночной заход Семёна Павловича был спустя полгода после кончины Марьяны, его жены.
Тогда в городе стояла та же глубокая ночь улицы вымыты ветром, в спальне только отблеск фонаря дрожит. Вот уже сон подходит к глазу, как вдруг фантомный звонок прокатывает по всем этажам.
Кто может так поздно?..
Егор выходит в коридор наощупь, Марфуша за ним. Открывают а там тёща, без головного убора, в вязаном свитере, глаза налиты слезой.
Простите… не мог один сидеть. Ваши стены теплее…
В руках всё то же овсяное печенье. На кухне никто не смеётся, все греются над пустой чашкой.
В магазине встретил печенье… Там мы познакомились. Она за фигурой, а я жениться надумал.
В ту ночь Марфуша искренне сочувствовала. И предложила:
Приходите, когда хочется…
Так «ходить когда хочется» стало ночной традицией: разок… второй… третий…
***
Егор, которому Марфуша позднее жаловалась, отмахивался:
Ты же знаешь, он всю жизнь по ночам жил ремонтировал, читал… а теперь стены чужие.
Но теперь наш дом не дежурная часть.
Егор вздыхает:
Для него, может, это продолжение жизни…
А для меня конец покоя, честно отвечает Марфуша. Я уже и про пожар мечтать стала, когда звонок…
Однажды Марфуша решила не выходить. Лежит, «спит», а Егор идёт встречать гостя. Старик потом шепчет в одиночестве на кухне к фотографиям, к теням, к прошлому.
Ленка, вот ты в этом платье… словно с киноплёнки сходит кадр.
Внутри всё едет взрослый мальчик, потерявшийся в ночи.
***
Чтобы разрядить, однажды Марфуша надевает на себя шёлковый халат вперёд штанами, маску на лоб, выходит к двери:
Доброй ночи! На дворе ночное шоу «В гостях у Семёна Павловича». Программа: чай, печенье, и последствия для режима…
Старик ржёт по всей лестнице слышно.
В кухне тикает будильник, гудит чайник. А Семён Павлович вдруг совершенно по-русски говорит:
В жизни есть двери, что лучше держать приоткрытыми мало ли, кто замёрз…
Марфуша про себя думает: «А окна всё же стоит держать закрытыми, здесь не Сочи».
***
В одну ночь Лада простыла, звонили по расписанию но Марфуша не открыла. Потом долго сидела, слушая сырой коридор.
Утром возле порога пакет печенье чуть намокшее, записка: «Заснули. Не стал трогать. С.П.»
И в груди сразу две нотки и стыд, и злость: почему каждый раз ей снова невыносимо от своей же честности?..
***
После очередного ночного визита дом как мокрая пелёнка: ребёнок с кашлем, Марфуша на работе как призрак, в глазах круги, в душе пустота.
Всё лопнуло, когда она тихо сказала Егору:
Я не могу. Это больше не мой дом. Я не хочу такой ночи.
А папа может обидеться…
А я уже обиделась! впервые решает Марфуша в этой ненормальной сюрреалистической сказке. Хватит уговаривать себя.
Вечером должна была быть встреча. Семён Павлович, с той же коробкой плёнки, пришёл как обычно.
Давайте сначала поговорим, решается Марфуша.
И в этот момент наступает честная радужная тишина.
Семён Павлович, мы любим вас, но вы живёте ночью а мы хотим спать. Пожалуйста, давайте после девяти ни-никогда.
Семён Павлович грустит, руки у него дрожат границы, как тени, вздулись у стен. Но тут включается проектор: суббота, чай, Лада на коленях, плёнка шуршит по кругу, оживают забытые, неулыбчивые герои семейной хроники, где дом открыт всегда «даже ночью, для своих».
Придётся учиться жить не по памяти, а по часам, шепчет Марфуша себе.
***
После, на столе появляется серебристый термос и печенье теперь в подарок. Ключик на красивом кольце символ новой традиции. «В любой момент, только заранее. Мы по-прежнему ждем».
В этот раз Семён Павлович приезжает днём. Цветы ромашки, медведь для Лады, жаркая благодарность.
А ночами пусть лучше снятся сказки, улыбается старик.
В доме солнце, чай в чашках, жизнь льёт новый маршрут по будничному кругу, где ночь снова становится ночью.
На «1:15» ничто не звонит, город Харьков сладко спит. Марфуша, засыпая, с благодарностью думает: сны не всегда о звуках иногда это просто покой.
И значит, не всё потеряно даже если твоё сердце одно на все поколения и на одну старую ночную плёнку.
