Дверь
Пётр Николаевич с недоумением вперился взглядом в дверь. Что он тут делает? Вот так задумаешься, и ноги сами приведут к порогу старой квартиры, в которой почти двадцать пять лет он делил жизнь с женой. Теперь он стоял, поражённо разглядывая вдруг возникшую перед глазами дверь. Обычная вроде дверь, таких в подъезде полпятого этажа.
Обита искусственной кожей и перетянутая латунными заклёпками ромбами. Только одна заклёпка блестела серебристо Пётр Николаевич хорошо помнил, как лет пятнадцать назад, когда родная заклёпка куда-то затерялась, и кусок обивки повис неровным пузырём, он сам перебрал обивку, а на том месте, среди россыпи золотых сестёр, осталась одна чужая серебряная, будто звёздочка. Пётр Николаевич стоял, глядел на эту серебряную точку не мог заставить себя уйти
* * *
Перемены пришли в его жизнь ровно год назад и как раз тогда, когда он был к ним совершенно готов. Работа давила однообразием, семейная жизнь тянула как вязкое болотце: спокойно, тепло, но в этом всём не хватало огня, эмоций, какой-то настоящей жизни.
Он тянулся к хоть какому-то спасительному прутику зацепиться бы, выбраться бы туда, где всё ярко, шумно, где гуляние и праздник, а не вечный серый день. Там почувствовал бы себя наконец живым и значимым. И таким прутиком стала его секретарша Алёна.
Молодая, красивая, словно ураган, ворвалась в мир Петра Николаевича она с запахом дорогих духов, звонким смехом и шиком. Он влюбился. Сопоставляя её ураганные чувства с той, прежней влюблённостью к будущей супруге, он вдруг понял, насколько блекло то всё было, как плохо помнится, будто далёкий сон…
Жена, словно почуяв переохлаждение, вдруг как-то погасла. Всё чаще в её взгляде встречался вопрос, от которого не скрыться ни одному мужчине…
Роман с Алёной закрутился стремительно: всё казалось новым, Пётр ощущал себя другим человеком нужным, молодым, любимым. Вкладывал в эту жизнь все свои свободные часы и гривны, а их было немало. Но всё равно не решался уйти привычка тянула вечерами обратно, к её румяным котлетам, к мягкой постели знакомой, после ресторанных деликатесов всегда хотелось горячего домашнего борща.
Как долго бы это продолжалось никто не знает. Но Алёна устала жить в статусе любовницы, подъехала к их дому, чтобы всё расставить по местам: поговорила с женой, забрала Петра Николаевича с собой. Дома были супруга и сын-студент. Оба слушали речь Алёны молча, жена пыталась взять себя в руки с валидолом, мальчик же быстро закинул вещи отца в большой чемодан и, не говоря ни слова, выставил обоих за дверь…
* * *
Началась новая жизнь: бурный поток вынес его из прошлых берегов, времени на отдых не было. Мелькали перед глазами встречи, рестораны, премьеры, лавируя среди дорогих витрин. Трудно было разглядеть когда он впервые почувствовал усталость от этой гонки, ещё трудней признаться самому себе, что уже не справляется с ритмом.
Пётр Николаевич однажды решил сбавить ход: овладел им диван, а он, рассевшись, оглядел новое жильё. Вроде всё хорошо, но что-то не то. Оказалось, Алёна, хоть и райская пташка, к бытовому не способна: ни хозяйства вести, ни еду приготовить не умеет.
Да только это было бы еще полбеды оказалось, и поговорить с ней совершенно не о чём. Девушка была удивительно простовата. Её интересовал только хруст новых купюр, модные бренды и лайки в интернете. Сначала Пётр пытался вложить в хорошенькую головку хоть крупицу смысла без толку: любой сложный разговор заканчивался мучениями для неё. Он смирился.
Вечерами терпеливо пил чудовищный пакетированный чай, который готовила Алёна, и невольно вспоминал бывшую жену… Вот та заваривала чай как надо; Пётр даже сейчас будто ощущал тот пряный запах настоя. А борщи её… а её котлеты по-киевски! Что там говорить… она была хозяйка от Бога. И вспоминались те долгие вечера, где они, обнявшись, спорили о книгах или современных фильмах…
Однажды Пётр решился вернуться домой. Нет, не насовсем. Просто так. И сам бы не объяснил, что заставило его появиться у бывшей квартиры, поздним вечером. Дверь не открыли, а через замочную скважину послышался тихий плач. Пётр постоял в темном подъезде, а потом спустился во двор, сел на лавочку смотрел, пока не погас свет в окнах…
Проходило время, а разрыв между ним и Алёной увеличивался: всё труднее было терпеть её неразумность, и всё больше раздражала Алёну его инертность. Они почти не общались, все чаще проводили вечера порознь… И вот однажды Пётр Николаевич словно очнулся перед знакомой дверью.
* * *
Он смотрел на этот кривой серебряный гвоздик, прибитый его кривыми руками, не зная, что делать. Развернуться и уйти? Но куда? Он понял, что давно уже стал чужим для той, ради которой оставил всё. Оставаться и простят ли его, примут ли?
Этот гвоздик не давал покоя. Пётр Николаевич протянул руку, коснулся металлической головки и вдруг дверь неожиданно легко поддалась. Навстречу ему запахнул густой уют родного дома. Он глубоко вдохнул, словно ожил заново, а когда открыл глаза На кухонном пороге стояла жена, в уголках глаз её собрались маленькие морщинки, она улыбалась. «Я дома», пронеслось в голове Петра Николаевича. Он шагнул вперёд и тихо закрыл за собой дверь.
