Жена и отец
Всё началось как ледяная вода на лицо среди московских улиц, укрытых тонким январским снегом, Ксения неторопливо двигалась по проспекту Мира, пробираясь сквозь хмурое утро, будто бы ночь никак не желала отпускать город. Она шагала будто по чужой квартире, где уголки скрывают странные тени и каждая встреча способна опрокинуть даже привычную реальность.
Ксения притворялась, что ей интересна встреча с родителями Артёма зачем ей вообще нужны были эти люди? Она же не собиралась жить в коммуналке с ними в Строгино. Да и Отец Артёма Илья Тимофеевич, о котором витают истории об успешных богатых людях, приносит скорее череду громоздких подозрений, чем мифические рубли.
Но игра уже запущена, а свадьба маячит где-то на горизонте, скрытом февральским инеем.
Ксения оделась сдержанно: чуть-чуть подрумянила щеки, надела шерстяное платье от Веры Мухиной, спрятала золотую цепочку в глубокий вырез. Хотела казаться простой и милой, почти домашней, как перловая каша утром.
Встреча с родителями жениха всегда русская рулетка: не знаешь, выпадет ли тебе валенок за пазуху или капкан для лисиц. А если родители еще и начитанные всё превращается в головоломку, где уровень повышен.
Ксюша, расслабься, шептал ей у подъезда Артём, нервно теребя капюшон. Отец мрачный, но компромиссный. Не из тех, кто сразу кидается в бой. Мама душа стола, любит слушать и смеяться. Они примут тебя. Папа, конечно своеобразный. Но не волнуйся.
Ксения только улыбнулась, взмахнув белой прядью. Интересное сочетание: папа-волк и мама-солнышко. Но ей уже приходилось бывать на дачах и побогаче, под Москвой такие хоромы не удивишь никого. Вроде бы всё должно быть нормально, но воздух сгустился, стал стеклянным.
Открыв дверь, их встретила Надежда Константиновна: изящная, светловолосая, с глазами как у пухлой колдуньи из советских фильмов. Дом стоял на ветру, лишь елочки на участке смотрели в окно с укором.
Ксения почти не тревожилась, рассказы о Надежде Константиновне были нейтральны: невидимая хозяйка, предпочитает туры по Золотому Кольцу, любит кутаться в платки. Отец, Илья Тимофеевич, оказывается, фигурировал в её прошлом, ещё до текущего Артёма в прошлом он мелькал, как отражение на воде, только теперь это отражение вдруг стало твёрдой фигурой в кресле.
Всю сцену Ксения воспринимала, как будто смотрела собственное отражение через мутное советское стекло размытое, но узнаваемое.
Когда Илья выглянул в прихожую, тишину пробило отдалённым эхом листьев в Александровском саду; он замер, в глазах загадочный металлический блеск, словно кто-то вдалеке натянул струну. Он тоже вспоминал: серые московские вечера, её шёпот в гостинице у Красных Ворот, встречи в дыму кальяна и обещание неизвестности несказанное, но навсегда живое.
Артём, подпрыгивая от восторга, представил её:
Мама, папа, знакомьтесь, это Ксения. Моя невеста. Она очень застенчивая, и поэтому я не приводил её раньше.
Ой
Илья Тимофеевич пожал ей руку крепко, чуть зябко.
Очень рад, Ксения, и тут была неуловимая нотка чего-то? Железо, лёд или вещие предостережения? Вспышка памяти или обрывок угрозы как будто всё смешалось.
Ксения ответила зеркально:
И мне очень приятно, Илья Тимофеевич, она знала, что главное сейчас не раскрыться, стать невидимой, затеряться в деревенском пейзаже их дачного история.
Но ничего не случилось.
Он даже сам придвинул ей стул. Может, ждёт позднее мести? Или сам страха боится больше, чем расплаты.
А потом Ксения резко поняла: он не расскажет, слишком много должен остаться незамеченным. Сказать всю правду значит пронести топор через собственную судьбу, разрубить свой брак, свои московские квартиры и счета в «Сбербанке».
Вечер стал вязким, как мед: Надежда Константиновна смеялась, вспоминая, как Артём однажды клеил пластилинового зайца в детсаду ушки вниз, глаза картошкой. Илья слушал Ксению, глазом не моргнув, Спрашивал осторожно, но улавливал в её словах прежние смыслы, как опытный рыболов у кромки Тверцы. Он отпускал шутки с двойным дном, и только они двое улавливали этот странный подводный ток между ними.
Знаете, Ксения, вы однажды напоминаете мне одну сотрудницу прежнюю. Та была очень находчива. К любым людям находила подход, всё умела разложить по полочкам, проговорил Илья, глядя ей в глаза.
Таланты ведь бывают разные, Илья Тимофеевич, парировала Ксения, легко, будто шахматную пешку перекладывая.
Артём мечтал он бы обнял Ксению хоть на Красной площади, называл «солнышко» и не замечал ничего между строк, и это было особенно больно: простота любви всегда страшнее любого тайного смысла.
Потом разговор скользнул к поездкам словно поезд мчит между станциями. Илья выдал:
Я бывал там, где тишина и никаких лишних слухов. А вы, Ксения, что предпочитаете?
Он ловко вскинул удочку.
Там, где весело, там мне и хорошо. Порой чужие уши опасны, но молчание куда страшнее, не позволила Ксения поймать себя, словно старая белка наедине с совой.
Кажется, Надежда Константиновна уловила сквозняк непрошеных мыслей бровь выгнулась, но тут же вернулась на место, упрятанная в суету хлопот.
Когда все стали расходиться, Илья Тимофеевич обнял сына за плечи: Сынок, ценишь не упусти её. Она… ну, «особенная».
Прозвучало полным московских переулков и перченого сарказма. Ксения почувствовала, как в зале театр опустился занавес из инея.
***
В ночь, когда дом покрылся серебром луны и сны плыли в стенах, Ксения не могла спать. Она шла по дому, словно танцующая в заброшенном цирке, мысли были спутаны, как шерсть старой овчарки.
Через полчаса она вышла на веранду. Кружащийся ветер был наполнен ароматом старых французских духов, принадлежавших Илье Тимофеевичу.
Не спится? его голос возник в темноте, как эхо в пустой колокольне.
Сон не идёт, тихо сказала она.
Он пристально смотрел, и тишина тянулась, как холст на котором ещё никто не нарисовал развязки.
Что тебе надо от Артёма, Ксения? только ледяной вопрос. Ты не из тех, кто ищет любви. Я знаю, что было у тебя и сколько ты брала за своё время. Всегда только деньги. Это тоже расчет? Зачем тебе Артём?
Если он давил, то и она могла надавить в ответ. Она улыбнулась зубами:
Люблю его, Илья Тимофеевич. Почему бы и нет?
Он скривился.
Ты не знаешь любви. Если расскажу всё ему исчезнешь отсюда?
Ксения шагнула ближе, глаза вспыхнули, в этот момент за окном проехал синий троллейбус, в окне которого сидели полностью прозрачные люди.
Рассказывай, Илья Тимофеевич. Только вместе с твоей правдой и твоя жена услышит всё. Про Олимпию, про бар на Садовом кольце, про ваши незаконченные ночи. Помнишь?
Он застыл, как воск на иконостасе.
Это не начал он.
Это честность. Если хочешь, чтобы никто ничего не знал, давай молчать оба. Не жульничаем, не взрываем каток под собой.
Он отступил.
Договорились. Никто ничего не скажет, выдавил он.
***
Утро. Московский серый свет заливает комнату. Взгляды длинные, как холодные дни. Прощание под тяжелым взглядом Ильи будущий тесть едва не подавился маринованным огурцом, когда Надежда Константиновна назвала Ксению «дочкой», а Ксения улыбнулась легким снежинкам на окне.
Илья понимал: предупредить сына значит, предать себя, а расставаться с Надеждой потерять не только жену, но и половину накопленных за долгие годы сбережений в деревянных рублях. И сына тот бы не простил.
На следующий раз Артём и Ксения остались у родителей на две недели. Москву заносило снегом, а Валерий погружался в дела, старался не встречаться с Ксенией. Но однажды, когда дом гудел пустым эхом, жгучее любопытство подвело его к её сумке.
Там было всё стандартно: косметика, обрывки билетов «Аэрофлота», крошечный блокнот. И вдруг бело-синяя полоска: тест на беременность, отчетливые две линии.
Вот это катастрофа, подумал он, бросая полоску обратно, но поверить в это не мог. Ксения уже стояла в дверях кухни, следя за его движениями как кошка.
Не хорошо, Илья Тимофеевич, чужие вещи рассматривать, усмехнулась она, неторопливо вытирая руки влажной салфеткой.
Ты беременна от Артёма? тихо спросил он, в глазах клубилась гроза.
Похоже, сюрприз испорчен, она взяла тест и убрала в сумку, стирая любые догадки с его лица.
Теперь игра кончилась: Илья понимал, что если расскажет всё рухнет. Лучше молчать.
***
Девять месяцев, как длинное московское метро. Потом ещё полгода.
Артём и Ксения воспитывали малышку Аглаю, светловолосую, с глазами, в которых отражалась вся печаль русских баллад. Илья Тимофеевич избегал встреч, не приезжал, считал внучку чужой, не своей Ксения пугала его ледяным спокойствием и неясным прошлым, будто она шла по жизни, скользя по тонкому льду.
Однажды Надежда собралась к детям.
Илья, ты со мной? спросила она, заматывая платок.
Нет, голова раскалывается, отмахнулся он.
Ты вечно болен, Нина скривилась, но уехала сама.
Вечер был как туман: мысли навязчивые, книги рушатся с полок, телефон разряжается, как будто радиоволны капризничают. Вдруг жена не отвечает: уже одиннадцать, а в квартире пусто. Он звонит Артёму.
Всё нормально у вас? спрашивает он, обжигаясь о горячую кружку чая.
Папа, ты последний, с кем я сейчас могу говорить, сухо отвечает Артём и бросает трубку.
Когда Ксения приехала к нему домой, она выглядела так, будто вышла из сна прозрачная, неуязвимая.
Что случилось? спросил он, чуть не сломав себе пальцы о дверной косяк.
Ксения прошла, как к себе, и взяла со стола бутылку Кубанского вина.
Всё рухнуло, сказала она, поднимая бокал. На сайте Ракета-кафе Артём нашёл фотографии нашей старой вечеринки с тобой, те самые, помнишь? Четыре года назад. Фотограф всё выложил: там мы и ты, и я, и твоя супруга рядом. Теперь Артём разбит, Нина уходит, я тоже выхожу из семьи.
Илья сел рядом молча, как человек, впервые услышавший эхо собственного голоса в огромном пустом стадионе.
Ты зачем приехала ко мне? тихо спросил он.
Дома суета. Аглая с няней. И мне вдруг захотелось тишины, даже если разделить её с тобой. Пить будешь?
Вино текло как ледяной дождь, и они оба стали похожи на московских статуй в парке Горького немых, усталых, неподвижных.
Всё из-за тебя, сказал Илья без сожаления, глядя куда-то в никуда.
Ну конечно, кивнула Ксения, а у меня и не было мечты.
Ты невыносима.
Привыкай.
Он склонился к ней, и на секунду в доме повис восточный туман. Даже стрекот цикад в саду приутих и стал похож на морзянку.
Я тебя никогда не любил, процедил он, тронув её подбородок.
Да, и не нужно, выдохнула она, скрывая улыбку за долгим глотком.
***
Утро растворилось в инеевых бликах. Надежда вернулась помириться, простить всё, если потребуется. Она вошла и увидела: Ксения и Илья Тимофеевич вместе, неподвижные, сонные, будто чужие жизни смылись за ночью.
Кто здесь? спросила Ксения, не открывая глаз.
Я, отозвалась Надежда, стоя в дверях, как Баба Яга при луне.
Ксения только улыбнулась долго и кошмары, и надежды остались где-то за порогом.
