Санитарка, женщина с измождённым, обветренным лицом и глазами, потухшими от ежедневного созерцания чужих страданий, неуклюже переложила прозрачный пакет Варвары из одной утомлённой руки в другую. Полиэтилен заскрипел, нарушая гробовую тишину лифта. Внутри, словно насмешка, ярко выделялись детские вещички крошечный розовый комбинезон с зайчиками, распашонка с вышивкой «Я мамино счастье», и белая с голубой окантовкой упаковка подгузников. На коробке бросалась большая цифра «1» для новорождённого, только что пришедшего в мир. Для тех, кто только начинает свой путь.
Лифт, рыдая старыми, изношенными тросами, медленно опускал их на первый этаж, и с каждым этажом сердце Варвары сжималось всё сильнее, превращаясь в крошечный, беззащитный комок боли.
Ничего, девочка, голос санитарки прозвучал хрипло и безнадёжно, словно скрип двери в пустой хате. Ты молода, крепка. Ещё рождаешь. Всё образуется Всё наладится.
Она бросила на Варвару быстрый, исподлобный взгляд, полный неловкого сочувствия и желания скорее закончить этот мучительный спуск.
Есть старшие дети? спросила она, заполняя тяжёлую паузу.
Нет выдохнула Варвара, глядя на мигающие кнопки этажей. Голос её был пуст, безжизнен.
Это сложнее протянула санитарка. Что решили? Хоронить будете или кремировать?
Будем хоронить, отвернулась Варвара, поджав губы до белизны. Её взгляд утонул в грязном, поцарапанном зеркале лифта, где отражалось её собственное, незнакомое лицо бледное, опустошённое.
Санитарка, почти профессионально, поняла: такие ей уже тысячу раз приходилось видеть. Молодых, старых, сломленных. Жизнь в этих стенах делилась на «до» и «после». И для Варвары только что наступило самое тяжёлое «после».
Её привезли из родильного отделения одна. Не было конверта с розовыми или голубыми лентами. Не было радостного крика из-под укутанного уголка. Не было улыбок, поздравлений, растерянных и счастливых взглядов родных, скромных, пахнущих зимним букетом гвоздик. Был лишь муж, Максим, стоявший у подножия больничной лестницы с опущенными, полными вины глазами, сгорбленный, будто нес на своих плечах непосильную тяжесть. И была ужасная, обжигающая льдом пустота, гудевшая в ушах и не дававшая дышать.
Максим обнял её скромно, неуверенно, как чужой человек, боясь прикосновением принести ещё большую боль. Его объятия не согревали. Они были лишь формальностью, ритуалом, который нужно было выполнить. Без напутствий, без памятных, дурацких фотографий у выхода, они молча покинули здание родильного дома. Двери автоматически захлопнулись за ними, словно навсегда закрыв одну страницу жизни.
Я уже кхм запнулся Максим, заводя машину. Двигатель отозвался глухим, безжизненным рычанием. У ритуальщиков у этих стервятников Всё заказал на завтра. Но ты, если захочешь, можешь внести коррективы. Белый венок выбрал, маленький, а гроб он бежевого цвета с розовыми он замолчал, проглотив комок в горле.
Не важно, перебила его Варвара, уставившись в запотевшее стекло. Я не могу Я не могу сейчас об этом говорить.
Хорошо. Кхм он снова прокашлялся, нервно сжимая руль.
Как же ярко и весело светило декабрьское солнце! Оно отражалось в лужах, слепило глаза, играло бликами на стеклах проезжающих машин. Оно кричало о жизни, которой уже не стало. Где же ветер, где же ливень, где же мокрый, противный снег, вдающийся в лицо, как плевок Господа за все твои грехи? Так было бы правильнее Так было бы честнее. Они молча проехали КПП и выкатили на залитую солнцем улицу. Варвара с запоздалой, абсурдной жалостью взглянула на покрытый грязью и солёной разводью бок их автомобиля.
Ох, какая грязная же у нас
На мойку забыл заехать. Ещё три дня назад хотел, да тут кхм всё случилось.
Ты заболел? обернулась к нему Варвара.
Нет. С чего ты взяла?
Покашливаешь.
Да нет, это так нервно. Горло сводит от нервов.
Они поехали. Мир снаружи не изменился. Всё тот же город, те же улицы, покрытые окурками, голые, тощие деревья на фоне унылых, серых фасадов хрущёвок. Бессовестносинее небо без единой тучи. Ржавый забор школы, на котором ктото недавно вывесил свежей краской признание в любви. Голуби, надутые, сидели на проводах. Серая, бесконечная лента асфальта уводила в никуда. Всё было как прежде, и это было невыносимо.
* * *
Ещё на третьем месяце беременности Варвара почувствовала недомогание. Сначала простудилось в горле, потом поднялась температура, тело охватил жар и ломота. Простуда, подумала она. Но, скорее всего, грипп. Не обошлось без лечения, без таблеток. Врачи успокоили: ничего страшного, ребёнок надёжно защищён. После выздоровления на пояснице появилась странная сыпь. Инфекционист мельком взглянул и объявил, что это герпес, выписал тяжёлые противовирусные. Варвара приняла их, мучаясь чувством вины. Таблетки не помогли. Другой врачдерматовенеролог развёл руками: «Это не герпес, а банальная аллергическая реакция!» назначил безобидную мазь, и сыпь ушла. На этом, казалось, неприятности со здоровьем закончились. Варвара вздохнула с облегчением и стала ждать родов, покупая приданое и обустраивая детскую.
В день ПДР схватки начались слабо, почти незаметно, но Варвара, помня наставления, решила ехать в роддом.
Раскрытия нет вовсе, заключила дежурная акушерка после осмотра. Это ложные схватки. Нужно успокоиться, пока шейка не раскрылась.
Ей дважды поставили капельницу с препаратом, подавляющим родовую деятельность. Но схватки не стихали, а лишь усиливались, становясь всё более болезненными. Варвара провела всю ночь в страданиях, а утром её снова осмотрели начало раскрытие. Решили ускорить процесс и проколоть плодный пузырь.
Воды нормальные? спросила Варвара, стараясь говорить ровно. К родам я готовилась, изучив кучу материалов.
Да, светлые, прозрачные, без зелени, успокоили её. Всё в порядке.
Появилась другая капельница уже для стимуляции. Час, второй, третий Боль стала адской, всепоглощающей. Через шесть часов монитор кардиотокографии выдал тревожные данные сердцебиение плода стало редеть, замедляться. «Гипоксия», прошептала акушерка. Врач, подойдя, положил руку на потеющий лоб Варвары: «Состояние ребёнка ухудшается. Есть риск. Предлагаем кесарево». Варвара, уже не в силах сопротивляться боли, лишь кивнула.
Операция прошла быстро и, по словам врачей, успешно. На свет появилось девочкамалышка. Она выглядела здоровой, крикнула, её показали Варваре крошечное, сморщенное личико, тёмные волоски и нежно приложили к груди. И на этом всё Счастье длилось ровно пять минут. Варвара увидела дочь снова только через сутки, уже в реанимации, обвешанную датчиками и трубками, подключённую к аппарату ИВЛ, который дышал за неё. Из уголка её крошечного рта, а точнее из лёгких, сочилась алая, пугающая кровь.
Пневмония, пояснил заведующий, избегая взгляда. Инфекционная. Вероятно, попила заражённую воду. Возбудитель один из тех, которыми вы переболели во время беременности. Бороться очень сложно.
На третий день, когда состояние крохи будто стабилизировалось и появился лучик надежды, Варвара сидела в палате и из последних сил пыталась сцедить драгоценное молозиво. Она молилась всем святым, всем богам, каких только знала. Максим, впервые за долгие годы, отправился в церковь, чтобы зажечь свечу. Позже ему предстояло выполнить странный, суеверный ритуал сменить имя малышу. Дальняя родственница, старая сноха, шепнула, что ребёнку может не подойти имя Глупость, конечно, но в такой момент хватает любой надежды. Они вдвоём выбрали другое имя по святотатским, сильное, древнее. И в тот же миг, когда Варвара была уверена на сто процентов, что её ребёнок выживет, борясь за каждую каплю молока, в палату вошёл главный врач. Он подошёл и мягко, но настойчиво остановил её руку.
Мне очень жаль, Варвара, сказал он, глядя в сторону, в стену. За этими словами последовали развернутые, уклончивые медицинские объяснения, в которых тонул главный смысл: конец. Всё кончено.
* * *
Мелькали лица за серыми стеклами встречных автомобилей. Незнакомые, равнодушные люди, спешившие по своим делам. Их в машине должно было быть трое. Но снова оказалось двое. Как и всегда. Только теперь между ними лежала пропасть.
«Мне очень жаль какая пустая, заезженная фраза!» бушевало внутри Варвары. «Как теперь жить? Как дышать, если весь мир замер, остановился в тот самый переломный момент, натянутый, как тетива, готовый лопнуть от напряжения?!»
Родственники, приезжавшие поддержать, отводили взгляды. Считали, что виноваты врачи, что затянули с операцией, что надо судиться, наказать виновных, требовать правды Но Варвара, погружённая в бездну своего горя, не хотела ничего. Ей было трудно даже шевелиться. Любое движение, слово, мысль требовали нечеловеческих усилий. Она решила, что после новогодних праздников вернётся к работе. Сидеть дома, окружённой этими детскими вещичками, которые рука не поднималась ни раздать, ни выбросить, было равно безумию.
Новый год и Рождество они с Максимом встретили у её родителей в тихом заснеженном селе под Киевом. Тишина там была оглушающей. В сочельник, под Рождество, решили принять баню, чтобы смыть городскую и больничную скверну, хоть както обновиться. Сначала в парильню пошли мужчины Максим и отец. Задержались там надолго. Варвара с мамой попали в баню только за полночь. Изза шва Варваре нельзя было париться, но маме, суеверной и впечатлительной, было страшно идти одной в тёмный сад за бани, и Варвара молча пошла с ней, закутавшись в старый махровый халат.
Баня была тёплой, натопленной, пахла берёзовым веником и сухим деревом. Мама, уже пропаренная, вышла к Варваре в предбанник, где та сидела на широкой лавке.
В эту ночь начинаются рождественские гадания, ты знаешь? сказала мама, обмахивая себя полотенцем. Помню, в молодости с подругами собирались, ставили зеркала, зажигали свечи Гадали на суженого.
Варвара вдохнула горячий, целебный воздух, который влетел в предбанник вслед за матерью. От тепла и усталости её неотвратимо уносило в сон.
И что? Правда, появляется?
Ой мама замялась. Один раз ставили два зеркала друг напротив друга, в темноте, и ждали А потом мне почудилось, что в глубине, в этой зеркальной бесконечности, чтото пошевелилось. Как будто чёрная, неясная фигура издалека начала к нам приближаться! Мы, дураки, завизжали и разбежались. С тех пор я больше никогда не гадала. А хочешь, попробуем сейчас?.. Хотя бы на кофейной гуще
Ни за что! Варвара поморщилась.
Она помогла матери обмыться, и та, уставшая, собралась домой.
Иди, мама, тихо сказала Варвара. А я пока посижу здесь. Хочу побыть одна.
Мама кивнула, понимая, и ушла. Оставилась одна. Гдето скрипела, крохотно поскрипывала старая половица, словно дерево отдавалось жару. По углам предбанника, под самым потолком, висела пыльная, седая паутина. За замёрзшим окном тишина, снег и ветви вишен, укутанные в белое, пушистое одеяло. Сердце Варвары не отпускала тягучая, как смола, тоска. Она прилегла на тёплую скамью, стараясь ни о чём не думать, а просто слушать: как потрескивают угли в печи, как за стеной поскрипывает старый клен, как гудит в ушах тишина Постепенно, незаметно, Варвара погрузилась в дрему. Грань между реальностью и наваждением истончилась, и её охватил долгий, насыщенный, но такой короткий сон.
Во сне она вернулась в свою квартиру в Киеве. Солнечный свет заливал гостиную. Она подошла к детской кроватке, которую они с Максимом выбирали с такой любовью. Белая, с резными балясинами. В кроватке чтото зашевелилось, прозвучал тихий звук. Сердце Варвары замерло.
Она подошла ближе и заглянула внутрь. На розовой простыне лежала её дочь. Новорождённая, крошечная. Тот самый маленький лик, который она запомнила навсегда. Девочка посмотрела прямо на Варвару своими огромными, синими глазами. И вдруг улыбнулась. Беззубой, ангельской улыбкой.
Мама, произнёсла она, чистым, звонким голосом, словно не от мира сего.
Варвара онемела от изумления. Девочка снова открыла рот, как бутон, и из него потекла речь, ясная и чёткая, словно взрослая! Варвара, не в силах пошевелиться, увидела, как в её душе поднимается буряИ когда она наконец открыла глаза, в комнате уже стоял Маленький ангелветер, тихо шепча: «Ты живая, и я всегда рядом».
