Тогда всё казалось тусклым, будто московское небо специально затянули с вечера. Я стояла у края могилы, смотрела, как гроб медленно опускали в сырую землю. Осенний ветер срывал ленты с венка, пронизывал старый шерстяной плащ, заставлял меня поёживаться.
Рядом тихо плакала тётя Галина дальняя родственница, которую я видела всего пару раз, не больше.
Мама держалась стойко, будто её это не касалось. Только пальцы, сжимающие мою руку, были холодными, как лёд.
Отец
Я смотрела на гроб и старалась понять свои чувства.
Ничего не было.
Пустота. Этот звенящий провал внутри, словно в доме, который давно замёрз, где выключили батареи.
Хорошим был человеком, сказал кто-то за моей спиной. Пусть земля ему будет пухом.
Я чуть не рассмеялась.
Хорошим?!
С чего они взяли?! Они знали его только на общих застольях весёлого, с гармошкой, шутящего, «мастер на все руки», «душа кампании».
Это всё.
Они не видели, каким он был дома.
Я закрыла глаза и память тут же подсунула картинку: мне семь, просыпаюсь ночью от грохота в коридоре. Отец возвращается с гулянки, еле держится на ногах, пахнет спиртным и чем-то кислым. Мама пытается его успокоить, увести, а он вырывается, орёт: «Ты меня за человека не считаешь!» Я зажмуриваюсь, натягиваю одеяло до самых глаз чтобы ни видеть, ни слышать.
А утром сидит на кухне, виновато хрустит солёным огурцом, пьёт рассол, шепчет: «Прости, доченька, сорвался. Больше такое не повторится».
И всё повторяется.
Каждый раз.
Я открыла глаза. Земля уже скрыла гроб, венки аккуратно лежали сверху. Люди потянулись к выходу с Ваганьковского кладбища. Мама тихо коснулась моего локтя:
Пойдём, доченька. Поминальный стол ждет
Я сидела за этим столом чужой среди своих. Ела, кивала, отвечала на соболезнования. А внутри билась только одна мысль, от которой хотелось выть:
«Почему я ничего не чувствую? Почему мне не больно?»
Вечером, когда гости разошлись, мы остались с мамой на кухне. Молча пили чай. Потом мама сказала:
Знаешь Я сейчас подумала Странное.
Я подняла глаза.
Я подумала, что больше не надо бояться. Что он не упадёт где-нибудь на улице, не замёрзнет, не пропадёт. Что мы можем просто жить.
Я смотрела на маму и увидела в её глазах тот же страх, что жёг меня изнутри. Страх перед собственным облегчением.
Я плохая? шепнула мама.
Я пересела, обняла её за плечи.
Нет, мам. Мы не плохие. Мы просто очень устали.
Так мы сидели до рассвета. Вспоминали не то, как он пил, а другое: как отец сделал мне игрушечный домик, как учил кататься на велосипеде, как принёс когда-то с Даниловского рынка огромный арбуз, и мы ели его втроём, сидя на полу, потому что за столом не помещались.
Он был разный. Это тоже правда.
Когда мама ушла спать, я осталась одна. Взяла телефон, написала мужу: «У меня всё нормально. Завтра буду».
И вдруг заметила, что впервые за много дней дышу спокойно. Без тревоги, без ожидания дурных новостей, без этого вечного гнетущего напряжения.
Отец ушёл. И жизнь наконец стала ровной.
Я знала: эта мысль будет возвращаться. Ночью ещё не раз вздрогну от чувства вины, услышу от тёти Галины или других родных шепот: «Эта черствая даже не заплакала».
Но сейчас, в тихой московской квартире, где больше не пахло перегаром и не гремели ночные скандалы, я позволила себе одну минуту честности.
Прости, папа, сказала я в пустоту. Я тебя любила. Честно. Но я так устала тебя ненавидеть.
Утром я отправилась в Киев.
В поезде долго смотрела в окно на унылый ноябрьский пейзаж, а потом открыла блокнот и записала мысль:
«Дети алкоголиков не плачут на похоронах. Они проплакали все слёзы за годы рядом с этой болезнью. И они не черствые они просто выжили».
Я закрыла блокнот и впервые за много месяцев улыбнулась.
Поезд уносил меня в новую жизнь. В жизнь, где не нужно всё время оборачиватьсяИ когда поезд пересёк границу, мне вдруг стало легко, как будто тихий осенний ветер выдул из души последнюю усталость. Я смотрела на пробегающие мимо деревни, и в каждой из них светились окна и казалось, что в этих домах тоже кто-то когда-то боялся и молчал, а потом учился жить заново.
Я не знала, что будет дальше. Может быть, дождь, может, солнце. Но теперь я была свободна от чужого прошлого и могла выбирать свой путь.
Там, за окном, встречали новый день. И я стала ждать его вместе с ними тихо, спокойно, с надеждой.
