**Дневник, 15декабря**
Сегодня я снова спустилась тем самым старымпотёртым лифтом в больнице. Старая санитарка, лицо её морщинами от постоянных чужих страданий, неуклюже передала мне прозрачный пакет, в котором я держала последние детские вещи. Пластик заскрипел, как будто разорвал молчаливую гробовую завесу. Внутри крошечный розовый комбинезон с зайчиками, блузка с вышивкой «Я мамин сокровище» и белая упаковка подгузников в синей окантовке. На коробке ярко светилась цифра «1» для новорождённых, только начинающих свой путь.
Лифт, скрипя старыми тросами, медленно опускал меня на первый этаж, а каждое приближение к земле сжимало сердце, будто оно было маленьким куском льда, готовым навсегда застрять.
Не бойся, девочка, проскрипел голос санитарки, напоминающий скрип забытых ворот в заброшенной даче. Ты ещё молода, сила у тебя в крови. Всё образуется всё наладится.
Она бросила быстрый, почти сочувственный взгляд, будто готовя меня к окончанию этого мучительного спуска.
Есть ли у тебя старшие дети? спросила она, заполняя неловкую паузу.
Нет, прошептала я, глядя на мигающие кнопки этажей. Голос мой был пуст, будто отголосок безмятежного озера.
Сложно будет продолжила санитарка. Что решили: хоронить или кремировать?
Хоронить, ответила я, сжав губы до белизны. В отражении в грязном зеркале лифта я увидела своё лицо бледное, опустошённое.
Санитарка вздохнула, как бы понимая, что я одна из тысяч подобных мне: молодая, сломленная, живущая в мире «до» и «после». Для меня сейчас настало самое тяжёлое «после».
С меня забрали из роддома в Киеве. Не было конверта с лентами, не было радостных криков изпод тёплых одеял, не было улыбок родных с букетами гвоздик, пахнущих зимой. Стоял только муж, Максим, у подножия лестницы, глаза его полны вины, спина согнута, будто несёт тяжесть несбывшихся обещаний. Внутри меня гложет холодная пустота, звенящая в ушах и не дающая вдохнуть.
Максим обнял меня скованно, как будто боится своей же руки ранить меня ещё сильнее. Объятие его было формальностью, ритуалом без слов и без фотографий у выхода. Мы молча покинули роддом, двери за нами хлопнули, как бы навсегда закрыв одну страницу жизни.
Я уже кхм запнулся Максим, заводя машину. Двигатель загудел глухим рычанием. У ритуальных служб всё уже заказано на завтра. Если хочешь, можешь чтонибудь поправить. Белый венок выбрал, маленький, а гроб бежевого цвета с розовыми он замолчал, глотнув ком в горле.
Не важно, перебила я, уставившись в запотевшее стекло. Я сейчас не могу об этом говорить.
Хорошо, пробормотал он, нервно сжимая руль.
Декабрьское солнце, как яркая вспышка в холодном небе, отражалось в лужах, слепя глаза и играя бликами на стеклах машин. Оно было словно крик о жизни, которой уже не стало. Ветер, ливень, снегпыль, будто крошечные кляксы на лице мира, всё это казалось слишком резким, почти богохульным. Мы прошли КПП и выехали на залитую солнцем улицу. Машина Максима покрылась грязью и солёным налётом.
Ужасно грязно, сказал он.
Забыл помыть, ответил он, отмахнувшись. Три дня хотел, а потом всё…
Ты заболел? спросила я.
Нет, отмахнулся он. Просто нервы.
Мир за окном не менялся: те же улицы, те же хрущёвки с обросшими окурками, голые деревья, серое небо без единой тучи, ржавый забор школы, где свежей краской написал ктото признание в любви. Всё было прежним, и это было почти невыносимо.
* * *
На третьем месяце беременности я почувствовала недомогание: сначала першение в горле, потом температура, жар, ломоту. Сначала думала, что это простуда, потом грипп, потом врачинфекционист объявил герпес и выписал тяжёлые противовирусные препараты. Таблетки не помогли, дерматовенеролог назвал всё аллергией, прописал мазь сыпь исчезла. На этом, казалось, закончились болезненные эпизоды. Я вздохнула с облегчением, стала собирать детскую, покупала вещи, готовилась к родам.
В день ПДР схватки начались тихо, но я, помня наставления, решила ехать в роддом.
Это ложные схватки, сказала дежурная акушерка после осмотра. Нужно остановить, пока шейка не раскрылась.
Емульсию против родовой деятельности поставили дважды, но схватки лишь усиливались. Ночь прошла в боли, утром началось раскрытие, и врач решил проколоть плодный пузырь.
Воды нормальные? спросила я.
Да, светлые, прозрачные, без зелени, успокоили меня.
Следующая капельница была для стимуляции. Боль стала адской, через шесть часов кардиотокография показала гипоксию плода. Врач положил руку на мой лоб: «Состояние ребёнка ухудшается, есть риск. Предлагаем кесарево». Я кивнула, уже не в силах сопротивляться.
Операция прошла быстро, и на свет появилась девочка. Она крикнула, её показали мне: крошечное лицо, тёмные волоски, впервые прикоснулась к груди. Пять минут счастья, а потом реанимация. Я увидела её лишь через сутки, окружённую датчиками, трубками, аппаратом ИВЛ. Кровь из лёгких текла яркокрасным потоком.
Пневмония, пояснил заведующий, избегая моего взгляда. Инфекционная, вероятно, от воды, которой я пользовалась в период беременности.
Третий день ребёнок стабилизировался, и я с отчаянной силой пыталась сцедить молозиво. Я молилась всем святым, всем богам, кого только знала. Максим впервые за годы пошёл в церковь, поставил свечу. Затем нам сказали поменять имя ребёнка «по традиции», как бы отгоняя дурную судьбу. Мы выбрали имя, которое звучало сильнее и древнее: Настя.
Когда я, уверенная, что ребёнок выживет, пыталась вытянуть последнюю каплю молока, вошёл главный врач и, мягко, но настойчиво, остановил меня.
Мне жаль, Аглая, сказал он, глядя в никуда. За его словами последовали длинные, уклончивые объяснения, в которых смысл исчезал, как бы исчезал конец.
* * *
Лица за лобовыми стеклами проезжающих машин мелькали, незнакомые, равнодушные. Мы с Максимом были вдвоём, как всегда, но теперь между нами зияла пропасть.
«Мне очень жаль» эта фраза звучала в моей голове как пустой крик. Как жить дальше? Как дышать, если весь мир застыл в моменте, как натянутая тетива?
Родственники, приехавшие поддержать, обвиняли врачей, требовали судов, справедливости. Я же погрузилась в бездну собственного горя, не могла ни шевелиться, ни говорить, ни думать. Я решила, что после новогодних праздников вернусь на работу. Оставаться дома среди детских вещей, которые не смогла ни раздать, ни выбросить, было для меня безумием.
Новый год и Рождество мы встретили у родителей в тихой заснеженной деревушке в Харьковской области. Тишина была оглушающей. В сочельник решили принять баню, чтобы смыть городскую и больничную грязь. Сначала парились мужчины Максим и мой отец, задержались надолго. Я и мама попали в парилку только после полуночи. Изза швов мне нельзя было париться, но мама, суеверная и впечатлительная, боялась идти одна в темный сад, где стояла баня, и я пошла с ней, укутанная в старый махровый халат.
Парная была тёплой, пахнула берёзовым веником, сухим деревом. Мама, уже пропаренная, вышла в предбанник, где я сидела на лавке.
В эту ночь начинается рождественское гадание, сказала она, обмахивая лицо полотенцем. В молодости мы ставили зеркала, зажигали свечи гадали на суженого.
Я вдохнула горячий пар, от которого меня почти укачало.
И правда, появляются? спросила мама.
Ой замялась она. Однажды ставили два зеркала друг напротив друга в темноте, ждали а потом казалось, что в бесконечной зеркальной глубине чтото движется, будто чёрная тень приближается. Мы испугались и разошлись. Хочешь попробовать сейчас? На кофейной гуще?
Ни за что! отмахнулась я.
Я помогла маме выйти из бани, а та, уставшая, пошла домой.
Иди, мама, прошептала я. Я останусь здесь немного. Хочу побыть одна.
Мама кивнула, ушла, а я осталась одна в предбаннике. Пыльная паутина ползла по стенам, за заиндевевшим окном тишина, снег и ветви вишен, укутанные в белое. Тягучая, как смола, печаль не отпускала меня. Я легла на тёплую скамью, слушала потрескивание углей в печи, скрип старого клёна за стеной, гул тишины в ушах. Постепенно я погрузилась в сон.
Сон перенёс меня в свою квартиру в Киеве. Солнечный свет заливал гостиную. Я подошла к детской кроватке, выбранной с Максимом: белой, с резными балясинами. На розовой простыне лежала моя дочь крошечная, с тёмными волосками, с огромными синими глазами. Она улыбнулась беззубой, ангельской улыбкой.
Мама, прозвучал её чистый голос.
Я замерла от изумления. Девочка заговорила, как взрослая, её слова были ясны и чётки. Надежда вспыхнула в душе, но потом я вспомнила, что новорождённые не умеют говорить. Удар молнии прошёл по мне, и я расплакалась.
Мамочка, пожалуйста, не плачь, сказала она, голосом, будто из хрустального колокольчика. Всё будет хорошо. Ты будешь счастлива. Я Настя, твоя воскресшая.
Я проснулась, сидя на скамье в предбаннике, слезы текли по лицу. Казалось, тяжёлый камень упал с моих плеч, оставив лишь мелкий песок, который ещё предстояло расчищать.
* * *
Время лечит, как умеет. Постепенно я вывезла все детские вещи к родителям, оставив лишь одну маленькую розовую погремушкумедвежонка. Вернулась к работе, к привычному маршруту, к обычным делам. Я впервые рассмеялась над шуткой коллег, не чувствуя остроты вины; начала радоваться простым вещам: ароматному кофе, утреннему солнцу, объятиям Максима.
Врачи сказали, что после операции нельзя планировать беременность минимум два года. Я не планировала, рана была слишком свежа, но судьба распорядилась иначе: через полтора года я снова забеременела. Приём антибиотиков, давление со стороны мужа, родителей, свёкров, врачей все кричали: «Это безрассудство! Ты родишь инвалидку! Прерви!». Я вспомнила свой сон, как евангелие, и ответила твёрдо:
Нет, я буду рожать.
Сразу после того, как я оправилась от одной болезни, пришло воспаление почек, опять нужны были сильные препараты. Внутри меня растут новые органы, а лекарства могут всё испортить.
День, когда я должна была идти записываться на аборт, стал для меня самым тяжёлым решением. Я проснулась от будильника, но полусонная дрема снова захватила меня. В голове медленно, словно по болоту, проползла мысль: «Пора… нет выбора». И в тот момент громкий крик вырвался изнутри, как будто голос моей дочери из сна прокричал:
**«НЕ СМЕЙ!!!»**
Я проснулась, сердце колотилось, как бешеный барабан. Комната была пуста, лишь тишина и отзвуки крика в моей голове.
После этого разговоры об аборте прекратились. Я ходила на УЗИ, сдавала анализы, подписывала все документы, беря на себя полную ответственность. Родители качали головой, свёкровы называли меня безрассудной. Единственной опорой оставался Максим, и мы вместе молились и ждали.
За две недели до родов меня поместили в отделение патологии беременности в Одессе. В соседнюю палату подселила другая женщина. За вечер, за чашкой чая, мы познакомились.
Меня зовут Аглая, представилась я.
А я Настя, улыбнулась соседка.
Тот же самый сон, тот же голос, заставили меня понять, что имя «Настя» это не случайность. Я спросила её о значении.
Настя это «воскресшая», ответила она, смеясь. Моя мама так говорила.
Эти слова пронзили меня, словно электрический разряд. Я восприняла их как знак.
На следующий день я родила. Ребёнок появился лёгким, здоровым, с сильными лёгкими, громко заявив о своём присутствии. Я назвала её Настя, как подсказала мне та крошечная девочка из сна.
Выписали нас в марте, весеннее солнце уже светило без резкой боли в глазах. Маленькая Настя, укутанная в тёплом конверте, морщила лицо от яркого света. Я прикрыла её ладонью, защищая от солнца, и улыбнулась, глядя в его лицо.
**«Спасибо тебе, ясное небо, думала я. Спасибо, моя маленькая ангелхранительница. Спасибо, Господи, за всё: боль, надежду, чудо, за моюЯ просыпаюсь каждое утро, чувствуя, как в груди бьётся не только моё сердце, но и тихий, несокрушимый стук новой жизни.
