— Уходи немедленно! Я тебе сказала – уходи! Что ты тут шатаешься?! — Клавдия Матвеевна с грохотом поставила на стол под раскидистой яблоней большое блюдо с горячими пирожками и оттолкнула соседского мальчишку. — А ну марш отсюда! Когда твоя мать уже наконец за тобой следить начнёт?! Лентяй! Худющий, как жердь, Санёк, которого никто не звал по имени — все привыкли к его прозвищу, бросил взгляд на строгую соседку и поплёлся к своему крылечку. Огромный дом, разделённый на несколько квартир, был заселён лишь наполовину. Жило там по сути две с половиной семьи: Покотыловы, Семёновы и Карпенки — Катя с Саньком. Последние были той самой “половинкой”, на которую старались не обращать внимания, пока не возникала крайняя необходимость. Катя считалась малозначительной — времени на неё жалеть никто не хотел. У Катерины, кроме сына, никого не было. Ни мужа, ни родителей. Она пробивалась одна, как умела. На неё смотрели с косо, но особо не трогали — разве что иногда гоняли Саню, которого между собой звали не иначе как Кузнечик, из-за длинных, худых рук и ног и большой головы на тонкой шейке-стебельке. Кузнечик был страшноватый, пугливый, но безумно добрый. Он не мог пройти мимо плачущего ребёнка, сразу же бросался утешать и часто получал от строгих мамаш, которым не нравилось, что рядом с их чадами ошивается этот «Ужастик». Кто такой Ужастик, Санька долго не знал. Пока мама не подарила ему когда-то книжку о девочке Элли, и мальчик понял, почему его так прозвали. Но он даже не обиделся. Санёк решил — раз его так зовут, значит, все читали эту книгу и знают, что Ужастик был умный и добрый, всем помогал, а потом и вовсе стал правителем красивого города. Катя, которой сын поделился своими догадками, не стала его разуверять — пусть мальчик лучше думает о людях хорошо, чем наоборот. Ведь зла в жизни и так хватает — его сын ещё накушается им с лихвой. А пока пусть хоть в детстве порадуется… Сына Катя любила безмерно. Простила Санииному отцу его несостоятельность и измену, ещё в роддоме крепко решила: малыша отдаст в обиду никому и никогда. Как бы кусая акушерку, которая заикнулась, что мальчик родился «не такой»: — Выдумывайте больше! Мой сын — самый красивый ребёнок на свете! — Да кто ж спорит! Разумным вот, только ему не бывать… — Это мы ещё посмотрим! — гладила малыша Катя и рыдала. Первый годика два она не выпускала Санька из виду — таскала по врачам, добилась-таки, чтоб сына серьёзно обследовали. В город ездила, сидя возле окна в дряхлом автобусе, прижимая к себе закутанного до бровей мальчугана. На сочувствующие взгляды внимания не обращала, а если кто совался с жалостью и советами — мгновенно превращалась в настоящую волчицу: — Своего в детдом отдай! Нет? Ну и мне твои советы не нужны! Сама знаю что делать! К двум годам Саня выправился, окреп, по развитию почти не отличался от сверстников. Красавцем не стал — большая, приплюснутая голова, тоненькие ручки и ножки, худоба, с которой Катя боролась всеми возможными средствами. Недоедая сама, всё лучшее давала сыну, и это не могло не сказаться: хоть внешне Сашка и был странноват, врачи перестали его особо беспокоить, лишь поражённо качали головами, глядя, как хрупкая, почти как лесной эльф, Катя прижимает к себе Кузнечика. — Такие мамы — на вес золота! Под угрозой бы инвалидность, а теперь — глядите-ка, какой молодец! Умница! — Так! Мой мальчик такой и есть! — Катюша, так это не только про него, это про тебя! Ты настоящая молодчина! Катя только пожимала плечами, искренне не понимая, за что ей хвала. Разве мать не должна любить сына и заботиться о нем? Какая тут заслуга? Всё, как должно быть — так и есть! Когда пришла пора идти в первый класс, Санька уже бегло читал, писал, считал, но немного заикался. Иногда это сводило на нет все его таланты. — Саша, хватит, спасибо! — обрывала его учительница, передавая право читать другому однокласснику. После в учительской жаловалась: мальчишка хороший, но слушать его у доски просто невозможно… К радости Саньки и Кати, та учительница проработала недолго — вышла замуж и ушла в декрет. Класс достался другой: Мария Ильинична была уже немолодая, но любила детей от всей души. Разобралась в Саньке быстро, поговорила с Катей — направила к хорошему логопеду, а Кузнечику предложила сдавать задания письменно. — Ты так красиво пишешь, приятно читать! Санёк от похвалы расцветал. Мария Ильинична читала на уроках его ответы вслух, всякий раз подчёркивая, какой талантливый она получила класс. Катя от благодарности была готова руки целовать, но Мария Ильинична тут же останавливала: — Вы с ума сошли! Это моя работа! А сын-то у вас — чудо! Всё у него будет хорошо, увидите! В школу Кузнечик прыгал вприпрыжку, чем забавлял соседей. — Вот поскакал наш Кузнечик! Нам тоже, значит, пора! Господи, ну до чего же природа бывает несправедлива! — сочувственно вздыхали старушки, глядя, как тощий мальчик исчезает за углом. Что соседи думают о ней и о сыне, Катя знала прекрасно. Но не ругалась — считала: если человеку Бог не дал ни сердца, ни души, воспитывать всё равно бесполезно. Время лучше потратить на полезное. Например, разбить новую клумбу под окном или посадить ещё одну розу у крыльца. Двор был большой, под каждым окном — цветы, на задворках свой садик. Территорию по негласным правилам делили «пятачки» у порога: чей вход — того и дворик. Катин был самый красивый: розы, сирень, ступеньки Катя выложила битой плиткой, выпросив у директора Дома культуры после ремонта. Остатки она тащила тачкой, в которой сидел гордый Кузнечик. — И зачем ей этот хлам? — удивлялись соседки. Но через пару недель ахнули, увидев, что сотворила Катя из никому ненужных осколков. Настоящее произведение искусства — смотреть ходила вся деревня. — Ну надо же! Просто шедевр… Катя внимания не обращала. Для неё главная похвала были слова сына: — Мама, как же красиво… Саня, сидя на ступеньке, любовался замысловатым узором и млел от счастья. Катя опять плакала — её сын счастлив. А ведь в жизни у него и так мало радостей: в школе похвалят или мама что-нибудь вкусненькое приготовит, погладит по голове… Вот, и все радости… Друзей у Кузнечика почти не было — за мальчишками не поспевал, больше любил читать. А девочек к нему вообще не подпускали — особенно лютовала Клавдия с тремя внучками. — Даже не смей к ним подходить! — размахивала кулаком Кузнечику Клавдия. — Не для тебя ягодки! Что творилось у неё в голове «от химической завивки», никто понять не мог, но Катя прямо наказала сыну не попадаться Клавдии на глаза и держаться от её внучек подальше. — Зачем женщину нервировать? Ещё и заболеет впридачу… Кузнечик с мамой согласился — за километр обходил Клавдию. Даже в тот день, когда она готовила угощение к празднику, шёл мимо, без всякого желания вписываться в веселье. — Ох, грехи мои тяжкие… — проворчала Клавдия, накрывая пироги вышитым рушником. — А то скажут, что я жадная… На, держи! Выбрала два пирожка и догнала мальчишку. — Вот! И чтоб я тебя во дворе не видела! У нас праздник! Сиди дома, пока мать с работы не придёт! Понял? Саня кивнул, поблагодарил за угощение и ушёл. У Клавдии наступало веселье — внуки, гости, праздник по случаю дня рождения младшей, Светланы, любимой внучки… И тут — соседский хворый Кузнечик ни к чему! Нечего пугать детям, потом спать плохо будут… Клавдия вспомнила, как отговаривала Катю рожать: — Катя, куда тебе ребёнка?! Зачем? Куда не глянь — одна беда! Что ему светит? Ничего! От такого матью быть не научишься… — Ну и что вам позорного?! Сама ведь мать! — И не стыди меня! Я своих подняла, а ты ему ничего не дашь! Подумай сама… Катя тогда Клавдии не стала больше и здороваться — носила с гордостью свой неловкий, неуклюжий животик, не оглядывалась на соседку. — Что ты злишься, дурёха? Я ж тебе добра хотела! — махала следом Клавдия. — Ваше добро плохо пахнет! А у меня токсикоз! Нечего поучать, не обижу своего мальчика! Никогда! О том, что и кто обижал Кузнечика за восемь лет жизни, Санька маме не рассказывал. Берёг её… Если сильно обидят — тихо поплачет в уголке и забудет. Понимал: маме горше, чем ему. Да и обида скатывалась с него как вода с гуся, не оставляя злости, чистые детские слёзы всё смывали. И уже через полчаса — как ни бывало. С Клавдией Матвеевной Санёк давно не боялся, но особенно и не любил. Каждый раз, когда она угрожала или обижала его, Кузнечик убегал подальше, чтобы не слышать острых, как лезвие, слов. Но если бы кто-то спросил его, что он обо всем этом думает — Клавдия бы очень удивилась: Саня её жалел. По-настоящему — так, как может только ребёнок. Ему было жаль эту женщину, тратившую своё время на злость. Время Саня ценил больше всего. Он раз давно понял: ничего важнее и дороже нет и быть не может. Всё можно вернуть, кроме времени. — Тик-так!.. — скажет часы. — И всё… Нет больше минуты. Ушла навсегда! Не поймаешь, не купишь, не выпросишь… Но взрослые почему-то этого не понимают… Залезая на своё подоконник, Сашка жевал пирожок и смотрел, как носятся по поляне внучки Клавдии и другие дети на празднике Сетки. Именинница порхала как мотылёк — Саня любовался, представляя её принцессой или феей из сказки. Взрослые сидели за большим столом, дети побежали гонять мяч за старый колодец — там пространства побольше. Саня перекинулся с окна на кровать мамы — из этого окна всё виднее! И долго наблюдал, хлопая в ладоши: радовался вместе с другими, пока не стемнело. Скоро кто-то ушёл, кто-то начал новую игру… Только девочка в розовом вертелась возле колодца. Саня знал — у колодца опасно. Мама не раз предупреждала: — Там сруб гнилой, если упадёшь — никто не услышит. Не подходи, сыночек! — Я и не подойду! Момент, когда Сетка оступилась и исчезла — Саня, засмотревшись на других, упустил. А потом, не найдя глазом розового пятнышка, он похолодел от страха. Сетки на поляне не было… Саня выскочил на крыльцо — понял мгновенно: у взрослых за столом её тоже нет. Почему не позвал на помощь взрослых — потом ответить так и не смог. Просто кубарем слетел по ступенькам и бросился на задний двор. Детям, что играли, не было дела до пропажи — они и не заметили, и что Саня кинулся к колодцу, едва разглядев внизу светлое пятно, и что крикнул: — Прижмись к стенке! Боясь задеть, Саня лёг на край, спустил ноги и буквально скользнул в темноту между трухлявыми брёвнами. В колодец он прыгнул, понимая: для Светки счёт идёт на минуты. Плавать она не умела — он точно знал, пробовал учить у речки, но так и не получилось, а сама девочка побаивалась Кузнечика… Надышавшись затхлой колодезной воды, Света вцепилась посильнее в худые плечи Кузнечика. — Всё, не бойся, я с тобой! Держись, а я крикну! Скользко, трудно — но Саня всё-таки нашёл силы крикнуть изо всех сил: — Помогите! Ему не было известно, что дети разбежались почти сразу после того, как вода приняла его и Свету. Не знал, хватит ли сил держаться до прихода взрослых. Одно знал: маленькая девочка в розовом платье должна жить. В этом мире красоты мало — как и времени… Взрослые бросились к колодцу почти не сразу. Клавдия выскочила во двор, не найдя внучку — и едва не схватила инфаркт: — Где Света?! Пьяные гости поначалу не поняли, чего она добивается, едва только поняла Катя, прибежавшая с работы, забыв даже купить хлеб — каким-то шестым чувством вошла в двор именно в тот момент. Реагировать было некогда. Катя схватила моток бельевой верёвки и кинулась к колодцу: — Держите! За мной! Один из зятьёв Клавдии оказался в сознании, быстро помог обвязать Катю верёвкой: — Давай, держу — лезь! Свету Катя нашла сразу — девочка тут же обмякла, обняла Катю. А вот Сашку она никак не могла разглядеть. Тогда она молилась, как когда-то в роддоме: Господи, не забирай! Потерянная минута, холод, страх — и вдруг что-то тонкое, скользкое попалось в руку. Катя вытащила из воды сына — боялась даже дышать, не знает, жив ли он… — Тяни! — крикнула она зятю. А с высоты услышала слабое, хриплое: — Мама… В село Саня вернулся героем после двух недель в городской больнице. Свету выписали раньше — отделалась испугом, царапинами и порванным платьем. Саше досталось больше — сломанная кисть, трудно дышать, но рядом мама, страх прошёл, была только радость — скоро домой, к своим книжкам и любимому коту. — Санька, милый мальчик! Господи!.. Если бы не ты… — рыдала Клавдия, обнимая загорелого Кузнечика, — Я бы… Всё для тебя! — Зачем? — пожал плечами Саня. — Я же просто сделал, как надо. Разве я не мужчина? Клавдия не знала, что сказать… А Кузнечик, запомнивший своё прозвище на всю жизнь, уже взрослея, однажды накроет своим броневиком, полным раненых, и собственных, и чужих — вытащит из-под обстрела. Потом, не разделяя на своих и чужих, будет делать всё, чтобы облегчить боль зовущих маму… Когда его спросят: «Почему? Они же с тобой иначе поступали…» Кузнечик только спокойно ответит: — Я — врач. Так надо. Жить надо. Так правильно! *** Дорогие читатели! Ведь материнская любовь — она действительно безгранична. Катерина, несмотря на все трудности и предрассудки, всегда безоглядно верила в сына. Её вера и преданность подарили ему крылья — он вырос добрым, умным, настоящим человеком. А ведь герой — это тот, кто не боится быть добрым! Санёк, “неказистый” с виду, совершил поступок, который определил его настоящую сущность: доброта, мужество и милосердие — вот истинное величие! Соседи, привыкшие свысока смотреть на Катю и её сына, вынуждены были признать их настоящую силу и достоинство после героического поступка Саши! Эта история доказывает: доброта рушит любые предрассудки, а важнейший урок — уметь прощать, не держать зла и поступать по совести, даже если тебя когда-то обидели. Как говорит Санёк: «Я — врач. Так надо. Жить надо. Так правильно!» Давайте помнить: В каждом из нас есть свой свет добра — и настоящая красота рождается внутри. А вы верите, что доброта всегда найдёт дорогу в сердце и способна менять даже самые закрытые души? Какие события в вашей жизни подтверждают: настоящее богатство человека — его душа, а не внешность?

Убирайся!!! Я тебе предупредила иди! Чего ты тут бродишь?! Клавдия Матвеевна с грохотом поставила на стол под раскидистой яблоней большое блюдо с горячими пирожками и подтолкнула соседского мальчишку. А ну марш отсюда! Когда твоя мать уже за тобой начнёт следить?! Лентяй!

Тощий, как жердь, Гришка, которого по имени никто не называл все давно привыкли к его прозвищу, мельком взглянул на строгую соседку и поплёлся к своему крыльцу.

Огромный деревянный дом, разделённый на несколько коммунальных квартир, был заселён лишь наполовину. По сути, в нём обитало две с половиной семьи: Покотиловы, Семёновы и Карпенко Галина и Гришка.

Последняя «половинка» Галина с сыном, и была, пожалуй, самой незаметной. Не то чтобы их старались не замечать, просто предпочитали обходить стороной не до них, пока нужды не возникнет. Галина в местном массовом сознании не считалась кем-то важным зачем время на неё тратить?

У Галины, кроме сына, никого не было ни мужа, ни родителей. Была она одна, справлялась, как умела. Её сторонились тихо, изредка разве что гнали Гришку, чьё прозвище Конёк приклеилось к нему намертво: длинные руки-ноги, вытащенная шея и огромная голова, болтающаяся на тонком стебле-шее.

Конёк был до жути неприглядным, застенчивым, но с удивительной добротой. Он не мог пройти мимо плачущего ребёнка, бросался утешать, за что нередко схлопатывал от суровых мам, которым это «чудо-юдо» было рядом с их чадами ни к чему.

Что такое Чучело Гришка долго не знал, пока мама не подарила ему книгу «Волшебник Изумрудного города» про девочку Элли. Он вдруг понял, почему его зовут именно так.

Но обижаться и в мыслях не держал: значит, читали книжку, значит, знают Чучело был умным и добрым, всем помогал, а потом стал правителем красивого города.

Галина не пыталась разубеждать сына, решив, что пусть хотя бы он будет думать о людях лучше, чем они есть.

Ведь зла и так в мире достаточно. Пусть порадуется детству

Сына Галина любила безмерно. Простив отцу Гришки его неудачливость и измену, она приняла свою судьбу прямо в роддоме и резко оборвала акушерку, что пугала «особенностями» малыша.

Хватит! Мой сын самый красивый ребёнок в мире!

Кто же спорит? Умным, вон, только вряд ли станет…

Посмотрим! Галина гладила лицо малыша и не могла сдержать слёз.

Два года таскала Гришку по врачам, добилась, чтобы сыном занялись по-настоящему. По городским больницам моталась, спрессовавшись в стареньком сером автобусе, крепко прижимая к себе закутанного с ног до головы малыша.

На сочувственные взгляды не обращала внимания, а лезущих с советами обрывала резко, по-волчьи:

Своего в детдом отдай! Нет? Вот и мне не учи! Я сама знаю, что делаю!

К двум годам Гриша окреп, поправился, догнал в развитии сверстников. Красавцем, правда, не стал: голова большая, ноги-руки тонкие, худоба. Но Галина боролась с этим всеми доступными ей средствами.

В себе урезала всё, а сыну только лучшее; зато здоровье сына пошло на поправку. Со временем Гриша перестал тревожить врачей, а те удивлялись, глядя на тонкую, почти невесомую Галину, обнимающую своего Конька.

Таких мам наперечёт, надо же! Была инвалидность, а стал герой! Умница!

Вот так! радовалась Галина. Мой мальчик самый лучший!

Да тут речь и не о мальчике, а о тебе, Галочка! Ты умница!

Галина только плечами пожимала, не понимая, за что её благодарят ведь разве не обязательно маме любить и заботиться о сыне? Она просто делала своё дело.

Когда настало время вести Гришку в первый класс, тот читал, писал и считал во всю, только вот заикался. Из-за этого его возможности часто обесценивались. Учительница не раз резала: «Гриша, хватит, спасибо!» и передавала читать кому-то другому.

В учительской жаловалась: мол, умён, но слушать его нет мочи. К счастью, продержалась она всего два года, вышла замуж, ушла в декрет, а класс отдали другой преподавательнице.

Мария Ильинична уже была в возрасте, но хватку не растеряла и детей любила, как когда-то в молодости. Она быстро поняла, кто такой Конёк, поговорила с Галиной и направила её к хорошему логопеду, а Гришке предложила сдавать задания письменно.

Ты так хорошо пишешь! Ради удовольствия читаю твои работы!

Гриша расцветал от такой похвалы, Мария Ильинична зачитывала вслух его сочинения, хвалила его таланты на весь класс.

Галина по ночам благодарно плакала, готова была целовать добрые руки, что незаметно гладили сына. Но Мария Ильинична сразу пресекла благодарности:

Вы в своем уме?! Это моя работа! Мальчик у вас золотой! Всё будет хорошо, увидите!

В школу Конёк скакал подпрыгом, что вызывало улыбки у соседей.

О, поскакал наш Конёк! Значит, нам пора смену сдавать. Ах, зачем природа так над ним посмеялась? Зачем его оставила?

Что думают соседи, Галина, конечно, знала. Но ругаться не любила и считала: если человеку Бог не дал ни сердца, ни души, вести себя по-человечески невозможно заставить.

Потому и не тратила время на пустое лучше заняться полезным: привести дом в порядок или посадить ещё одну розу у крыльца.

Двор был просторный, с клумбами и небольшим садом за домом. Огорожен он не был: по молчаливому правилу, «пятачок» у крыльца территория именно той семьи.

Пятачок Гали был самым красивым: пышно цвели розы, рос куст сирени, а ступеньки она выложила цветными осколками плитки, добытыми у завхоза местного ДК.

Отдайте её мне! вбежала она однажды в кабинет директора.

Что отдать-то? удивился он.

Плитку! Разбитую! Я новую красоту сделаю!

Он только рукой махнул, но разрешил. И Галина, взяв у соседей тачку, полдня рылась в груде битой плитки, выбирая подходящее для своей мозаики.

Гордо провезла через всё село тачку, в которой ехал и смеялся её Конёк.

На что ей этот хлам? гадали соседки. Но через пару недель ахнули: ступеньки Гали были не хуже мозаик в музее на такую красоту сейчас вся деревня полюбоваться ходила.

Да это же шедевр…

Но Галина на мнение окружающих не реагировала: главное для неё было признание сына.

Мам, как красиво…

Гриша, сидя на ступеньке, вёл пальцем по мозаичным осколкам, а Галина украдкой плакала.

Сын счастлив для неё этой радости хватало с лихвой.

У Гришки было мало поводов для веселья: похвала в школе или угощение дома вот и всё счастье. Друзей почти не было он не любил возится во дворе, любил читать, и к футболу равнодушен. Девчонок к нему не подпускали, особенно Клавдия, у которой было три внучки пяти, семи и двенадцати лет.

Даже близко не подходи! грозила она. Не для тебя такие ягодки!

Что творилось в её голове, никому не было понятно. Галина инструктировала Гришку держаться подальше от Клавдии и её внучек.

Пусть не нервничает, ещё заболеет

Конёк с матерью соглашался, и близко не подходил к Клавдии, даже если шёл мимо в день, когда у Клавдии намечался большой праздник.

Вот ведь грехи мои тяжкие… Клавдия накрывала пирожки вышитым полотенцем. Скажут потом, что я жадная… Подожди!

Она взяла пару пирожков и догнала мальчишку.

На! Только чтобы тебя во дворе не было! Праздник у нас! Сиди тихо, пока мать не придёт! Понял?

Гриша кивнул и поблагодарил, но Клавдии уже было не до него. Вот-вот должны были нагрянуть родственники и гости день рождения младшей и любимой внучки, Светланы, она хотела отметить с размахом. А сын соседки, худощавый, с летающей головой Гришка-Конёк, ей был ну совсем ни к чему!

Чего ему среди детей делать, ещё распугает своей внешностью потом не уснут! Клавдия тяжело вздохнула, вспоминая, как уговаривала Галину не оставлять ребёнка себе.

Куда тебе, Гала, ребёнка? Не вытянешь, пропадёт, забухает вот тебе и конец!

Вы хоть раз видели меня с рюмкой? парировала Галина.

Всё равно от нищеты только туда дорога! И тебе родители ничего не дали, и сыну не светит! Не знаешь ты, что такое мать! Так, чай, избавься от него, пока не поздно!

Да как вам не стыдно! Вы ведь тоже мать!

А ты меня не стыди! Я своих детей на ноги подняла. А ты что дашь? Ничего! Вот и думай!

С того дня Галина с Клавдией не здоровались. Шла мимо, гордо неся свой большой неуклюжий живот и даже не смотрела на соседку.

Что ты на меня сердишься, дурёха? Я же для твоего же блага!

Ваше добро грош цена! А у меня токсикоз!

Галина гладила живот, утешая ещё не знакомого ей Конька: Не бойся, малыш, тебя никто не обидит…

О том, кто и что говорил и делал с Коньком за неполные восемь его лет, Гриша маме не рассказывал жалел. Если сильно обижали, плакал в уголке, но молчал, понимая: мама расстроится ещё сильнее. Обиды его быстро отпускали, а злости не оставалось вообще. Чистые слёзы вымывали всю горечь через полчаса он и не помнил, кто и что сказал ему плохое, только иногда жалел взрослых, что таких простых вещей не понимали.

Ведь без обид и злости жить проще

Клавдию Матвеевну Гриша давно не боялся, но и не любил. Каждый раз, когда она грозила ему пальцем и отпускала ядовитую остроту, он уносился подальше. Спроси его, что думает о ней, удивилась бы Гриша её жалел, искренне, по-настоящему жаль ту женщину, что растрачивала свои минуты на злость.

Минутки Гриша ценил, как никто иной давно понял: ничто не дороже момента. Всё можно вернуть, только не время.

Тик-так! скажет часы.

И всё Нет минутки! Лови не поймаешь! Исчезла И не купишь ни за какие рубли, не выпросишь за самый красивый фантик от конфет.

А взрослые этого не понимали…

Забравшись на подоконник своей комнаты, Гриша ел пирожок, наблюдая за внучками Клавдии и детьми, что собрались отпраздновать день рождения Светы. Именинница крутилась в розовом платье, и Гриша заворожённо смотрел на неё, представляя принцессой или феей из своей книжки.

Взрослые пировали за огромным столом у крыльца Клавдии, а дети после игр побежали за дом на поляну туда, где старый колодец.

Гриша сразу сообразил, куда направились, и рванул в мамину спальню из окна там вся поляна была как на ладони. Он следил за игрой, хлопал в ладоши, радовался за них, даже когда стало темнеть.

Детей становилось меньше, кто-то ушёл к родителям, кто-то начал другую игру. Только девчонка в розовом вертелась около старого колодца, привлекая внимание Конька.

Что колодец опасен, Гриша знал: мама не раз предупреждала, запрещала подходить.

Там сгнивший сруб. Никто не пользуется, но вода есть. Упадёшь и всё, не услышат! Понял? Не подходи!

Не буду.

Момент, когда Света подскользнулась и исчезла из поля зрения, Гриша пропустил всё отвлёкся на мальчишек. Искал глазами розовое пятно а Светы не было!

Он выскочил на крыльцо, взглянул на толпу за столом и не увидел Свету. Не раздумывая, слетел с крыльца и помчался на задний двор: даже не услышал, как за ним крикнула Клавдия:

Я кому сказала сиди дома?

Детворе, что носилась вокруг, до Светы не было дела. Гриша подбежал к колодцу, заглянул и в глубине что-то светлое мелькнуло. Он крикнул:

Прижмись к стене!

Боясь задеть девочку при падении, Гриша повис на сгнивших брёвнах, сполз в темноту.

Он прыгнул в колодец, зная: на всё считанные минуты. Света плавать не умела это он запомнил по пляжу, где Клавдия пыталась учить внучку.

Научиться не вышло, а Гришу Света побаивалась. Но она, хлебнув студёной пахнущей тиной воды, вцепилась в худые плечи своего спасителя.

Всё, не бойся, я с тобой! Держись! А я буду кричать!

Руки Гриши скользили по мшистым брёвнам, Свету тянуло на дно, но он изо всех сил крикнул:

Помогите!

Он не знал сбежалась ли детвора, придут ли взрослые, хватит ли у него сил держаться. Он знал только одно Света должна жить!

Помощь не пришла сразу.

Клавдия, выставляя гусиную жаркое на стол, вдруг не увидела внучку:

Где Света?!

Гости не сразу поняли, чего она хочет, пока хозяйка не закричала так, что переполошилась вся улица.

Конёк из последних сил повторил:

Мама!

И Галина, бегущая домой с работы, вдруг ускорила шаг сердце подсказало, что сейчас самое главное бежать, не жалея даже новых туфель. Она пролетела мимо магазина, не поздоровавшись с соседями, и влетела во двор как раз в тот момент, когда Клавдия схватилась за сердце и осела на ступеньки её крыльца. Не раздумывая, Галина бросилась на задний двор, на лету различив голос сына:

Я здесь, мама!

Угадывать не пришлось старый колодец давно пугал Галину, она не раз ходила в администрацию: просила засыпать или хотя бы накрыть. Всем было наплевать Только она поставила старенький заборчик, что детей не спасал.

Думать было некогда. Галина метнулась домой, схватила верёвку для белья, обратно на улицу:

Держите!

Повезло один из зятьёв Клавдии оказался достаточно трезвым и быстро помог накинуть верёвку:

Поехали! Я держу!

Свету Галина нашла сразу. Девочка обняла её за шею, повисла, и у Галины от облегчения затряслись руки.

А вот Гришу найти не могла… Она зашарила в воде, как когда-то молилась в роддоме, рожая единственного сына:

Господи! Не забирай!

Нащупав что-то мокрое, Галина вытянула сына, не смея даже подумать дышит ли он. Крикнула:

Тяни!

Уже поднимаясь, услышала шёпот:

Мама…

В село Гриша вернулся героем: пролежал почти две недели в больнице.

Свету выписали чуть раньше надышалась воды, напугалась, но отделалась царапинами и порванным платьем.

Грише досталось сильнее: сломанное запястье, проблемы с дыханием, но мама была рядом, страх утих, а Света с родителями навещала его. Гриша просто ждал возвращения домой к книгам и любимому коту.

Мальчик ты мой дорогой! Господи, если бы не ты рыдала Клавдия, обнимая загорелого Гришку. Я всё тебе отдам!

Зачем? Гриша пожал плечами. Я сделал, как должен. Я же мужчина.

Клавдия только крепче прижала его к себе. Она не знала, что этот худой, нескладный мальчик, оставшийся навсегда Коньком, через годы поведёт броневик, полный раненых, под огнём. И что не разбирая, кто чей, сделает всё, чтобы облегчить их боль. И когда будут звать «мама» он вытащит из огня ещё не одну душу.

А на вопрос почему, если с ним обращались иначе, Гришка ответит коротко:

Я врач. Так нужно. Надо жить. Так правильно!

***

Дорогие читатели!

Материнская любовь и правда не знает границ.

Галина, несмотря на все сложности и предубеждения, безмерно любила своего сына. Её преданность и вера помогли ему вырасти добрым и умным человеком. Это напоминание о том, как сильна родительская любовь.

А настоящий герой это душа: Гриша, «некрасивый» снаружи, стал героем, когда не задумываясь кинулся спасать девочку из колодца. Его поступок, а не внешняя оболочка, определяет его сущность. Доброта, мужество и милосердие истинные признаки величия.

Соседи, презиравшие Галину и её сына, были вынуждены признать их достоинство после героического поступка Гриши. История подчёркивает: предрассудки рушатся перед добродетелью. А важнейший урок умение прощать, не держать зла и делать правильно, даже если с тобой поступали иначе. Как сказал Гриша: «Я врач. Так нужно. Надо жить. Так правильно!»

Пусть эта история напомнит: человек, его сострадание и внутренняя доброта всегда сильнее равнодушия и злости. А истинная красота всегда изнутри.

А вы верите что добро, несмотря ни на что, находит дорогу и меняет мир? Какие истории вашей жизни подтверждают: внешность обманчива, а настоящее богатство в душе?