— Уходи отсюда!!! Я тебе сказала — иди! Чего ты тут слоняешься?! — Клавдия Матвеевна с грохотом поставила на стол под раскидистой яблоней большое блюдо с горячими пирожками и оттолкнула соседского мальчишку. — А ну, марш отсюда! Когда же твоя мать за тобой присматривать наконец будет?! Лентяй! Худой, как щепка, Санёк, которого никто по имени не звал, потому что все давно привыкли к его прозвищу, бросил взгляд на строгую соседку и поплёлся к своему крыльцу. Огромный дом на несколько квартир заселён был всего наполовину. Жили тут, по сути, две с половиной семьи: Покотиловы, Семёновы и Карпенко — Катя с Саньком. Эти Карпенко и были той самой «половинкой», на которую никто особенно не обращал внимания, пока не возникнет какая-нибудь обострённая нужда. Катю за важную персону не считали, а времени на неё тратить вообще не видели смысла. Кроме сына, у Катерины никого не было. Ни мужа, ни родителей. Она крутилась одна, как могла и умела. Соседи смотрели косо, но особо не трогали, разве что иногда прогоняли Санька — Кузнечика, как его называли из-за худых длинных рук-ног и большой головы, еле державшейся на тоненькой шее-травинке. Кузнечик был ужасно некрасивым, пугливым, но очень добрым мальчишкой. Он не мог пройти мимо плачущего ребёнка — тут же бросался утешать, за что часто хватал от сердитых мамаш, не желавших видеть рядом с чадами этого «Страшилу». Кто такой Страшила, Санёк долго не знал, пока мама не подарила ему книжку про девочку Элли, и он наконец понял, почему его так зовут. Обижаться он не стал: решил, что те, кто его так кличет, книжку читали и знают — Страшила был добрый и умный, и всех в конце концов спас. Катя, выслушав сыновьи рассуждения, переубеждать не стала: пусть малыш и дальше думает о людях лучше, чем они есть. Ведь в жизни и так хватит зла… Сына Катя любила безмерно. Простила его отцу и предательство, и беспутство, и ещё в роддоме, сердито оборвав акушерку, что говорила о мальчике как о «недоноске», заявила: — Принимайте, что хотите, мой сын — самый красивый ребёнок в мире! — Да кто ж спорит?.. А вот умным ему не стать… — А это мы ещё посмотрим! — гладила Катя крохотное личико малыша и плакала. Два года она тягала Санька по врачам и добилась, чтобы им всерьёз занялись. Каталась в город, тряслась в старом автобусе, прижимая к себе маленького плотненько закутанного сына. На сочувственные взгляды не обращала внимания, а если кто лез с советами — превращалась в настоящую волчицу. — Своего в детдом отдай! Нет? Ну и мне твои советы не нужны! Сама знаю, что делать! К двум годам Саша окреп, поправился и почти не отличался от других детей по развитию, но красавцем, конечно, не стал: большая приплюснутая голова, тоненькие руки-ноги да худоба, с которой Катя боролась всеми силами. Себя во всём урезая, сыну она отдавала лучшее: и это не могло не сказаться на его здоровье. С врачами Саша почти не пересекался, те только головами качали, глядя, как хрупкая, как лесная эльфийка, Катя обнимает своего Кузнечика. — Таких мам по пальцам пересчитать! Герой, а не мальчишка! Просто умничка! — Конечно, мой мальчик такой! — Катюша, мы не про мальчика — мы про тебя! Ты — умница большая! Катя только плечами пожимала — не понимала, за что хвалят. Разве мама не должна любить сына и за ним заботиться? Это ведь просто долг… К первому классу Санёк читал, писал и считал, только вот немного заикался, от чего его таланты в глазах других почти сводились на нет. — Саша, хватит, спасибо, — перебивала его учительница и передавала слово другому, а потом жаловалась в учительской, что мальчик хороший — только слушать невозможно. Слава богу, продержалась та училка всего два года — вышла замуж да ушла в декрет. Класс, где учился Кузнечик, отдали Марии Ильиничне — немолодой, но ещё очень хваткой и любящей детей учительнице. Она быстро поняла, кто такой Кузнечик, поговорила с Катей и направила её к грамотному логопеду, а Саше задания разрешила сдавать письменно: — Ты так хорошо пишешь, мне приятно читать! Санёк от похвалы расцветал, а Мария Ильинична читала его ответы вслух всем, и каждый раз говорила, какой у неё талантливый ученик. Катя плакала, благодарила, но попытки отблагодарить Мария Ильинична пресекла: — Да что вы! Это моя работа! А мальчик у вас чудесный! Всё у него получится! В школу Кузнечик бегал вприпрыжку, чем веселил соседок: — О, поскакал наш Кузнечик! Значит, и нам пора! Ну и природа выкидывает — зачем только такого оставила? Что думали о ней и сыне соседи, Катя знала, но ругаться не любила. Если у человека Бог не дал сердца, вряд ли воспитаешь человеческое. Время лучше на что-то полезное потратить — и жильё привести в порядок, и розу посадить у крыльца. Во дворе, разбитом на клумбы и маленький садик, дележки не было — негласно: «пятачок» у подъезда — это территория квартиры. Катин был самый ухоженный: цвели розы, сирень, крыльцо Катя выложила плиткой, которую напросила у директора дома культуры. Там был ремонт, и гора битой плитки для Кати оказалась настоящим кладом. — Отдайте мне! — влетела она к директору. — Что отдать? — удивился. — Плитку! Отдайте!.. Директор смеялся, но плитку разрешил. Катя, выпросив тачку, весь вечер колупалась на дворе, выбирая подходящие куски, потом гордо провезла тачку с сидящим в ней Кузнечиком сквозь всё посёлок. Соседки дивились: «Ну и на что только этот хлам?» Но недели спустя ахнули, когда увидели на что плитка превратилась — крыльцо будто из сказки. Целое произведение искусства на радость всему посёлку. — Ну и ну! Шедевр же… Катя не реагировала, главное для неё — слова сына: — Мама, как красиво… Саша, сидя на ступеньке, водил пальчиком по мозаике, и был счастлив. А Катя рыдала — её сын счастлив… Поводов для счастья было у него мало: либо похвалят в школе, либо мама чего вкусного приготовит и приласкает. Друзей почти не было — не поспевал за ребятами, а чтение любил больше футбола. К девочкам его близко не подпускали. Особенно свирепствовала соседка Клавдия с тремя внучками – пятилеткой, семилеткой и двенадцатилеткой. — Даже не подходи к ним! — грозила она кулаком Кузнечику. — Не для тебя ягодки! Что творилось у неё в голове — загадка. Но Катя велела сыну держаться от Клавдии и внучек подальше. — Зачем её нервировать? Заболеет ещё… Кузнечик с мамой соглашался и даже близко не подходил к соседке, когда та устраивала праздник. — Вот ведь мои грехи… — вздыхала Клавдия, накрывая пироги рушником, — а скажут, что жадная! Ладно, держи пирожок, только чтоб во дворе тебя не видела! Сегодня праздник! Не мешайся! Санёк кивнул и поблагодарил, но Клавдии уже было не до него. Вот-вот должны были приехать гости — накрывали стол ко дню рождения самой младшей и любимой внучки Светланы. И кволый, большеголовый Санёк-Кузнечик тут был ни к чему! Нечего детвору этим пугать, спать не будут… Клавдия помнила, как отговаривала Катю: — Катька, зачем тебе ребёнок? Кому ты дорогу дашь? Залопухается где-нибудь да и всё — только мучиться будет… — Вы меня хоть раз с бутылкой видели? — Катя была строга. — От таких-то бед только один путь — сгинет, как отец твой… Ни тебе, ни сыну счастья не видать! Не знаешь, что такое мать… Учиться бы лучше… Зачем твоему дитяте мучиться? Сдай в дом малютки… — Как вам не стыдно! Сама же мать! — Мне не стыдно! Я своим всё дала! А ты что дашь? Вот и думай! Катя с Клавдией после этого не здоровалась, лишь проходила гордо мимо, не смотря в сторону соседки. — Что же ты злишься, дурочка? Я ведь добра тебе хочу… — качала головой Клавдия. — От вашего «добра» мутит… У меня токсикоз! — огрызалась Катя, гладила живот и шептала будущему Кузнечику: — Не бойся, зайчонок, никто тебя не обидит! А что и кто за восемь лет жизни решились обидеть Кузнечика, он маме никогда не рассказывал. Жалел… Если сильно обижали — плакал в уголке, но молчал. Знал, мама переживать будет сильнее, чем он сам. Обида скатывалась, как вода с гуся, не оставляя ни злости, ни горечи. Свежие детские слёзы всё вымывали — и через полчаса Санёк ничего не помнил, только жалел странных взрослых, которые не понимали простого. Без обид и злобы жить намного легче… Клавдию Матвеевну Саша давно не боялся, хотя и не любил особенно. Стоило ей погрозить или сказать что обидное — убегал подальше. А если бы Клавдия спросила Кузнечика, что он обо всём этом думает — сильно бы удивилась. Санёк её жалел. По-настоящему, по-детски. Жалел женщину, которая тратила свои минуты на злость. Минутки Саша ценил как никто: давно понял — ничего ценнее их нет и быть не может. Всё можно вернуть, кроме времени. — Тик-так! — говорит часовой… И всё… Нет минутки — лови, не поймаешь! Исчезла. И не вернёшь её… Не купишь ни за какие деньги, не выпросишь ни за какую фантик от самой красивой конфеты… А взрослые этого почему-то не понимали… Сидя на подоконнике в своей комнате, Сашка жевал пирожок и смотрел, как во дворе веселятся внучки Клавдии и гости — дети, собравшиеся поздравить Светлану. Именинница порхала, как бабочка в розовом платье, и Санёк заворожённо наблюдал, представляя её принцессой из сказки. Взрослые отмечали праздник за большим столом, а дети, наигравшись у крыльца, рванули гонять мячик к старому колодцу, где была широкая поляна. Санёк мигом сообразил, куда побежали, и перешёл в мамину спальню — окном было видно всё как на ладони. Долго смотрел за игрой, радовался за резвящихся ребят, пока не стало смеркаться. Кто-то из детей пошёл к родителям, кто-то начал новую игру, а девочка в розовом платье всё крутилась возле старого колодца — этим она и привлекла внимание Кузнечика. Что колодец опасен — он знал: мама не раз предупреждала не подходить — сруб гнилой и если в воду свалишься — всё, пропал… Но тот миг, когда Светлана поскользнулась и исчезла из виду, Санёк пропустил — отвлёкся на мальчишек, собравшихся в кружок. Хлопцы разбежались по поляне, Санёк поискал глазами розовое пятнышко… и обмер: Светланы не было… Сашка выскочил на крыльцо и за секунду понял — Светы среди гостей за столом тоже не видно… Почему не крикнул о помощи — потом не помнил. Просто бросился к колодцу, даже не услышав, как взвинченно орёт вслед Клавдия: — Я кому сказала дома сидеть?! Детям, шумевшим на поляне, не было и дела — исчезла Света, не заметили, как и Санька, подбежавшего к колодцу. Заглянув вниз и увидев светлое пятно, он крикнул: — Прижмись к стенке! Боясь задеть ребёнка, Санёк лёг на край, свесил ноги, заскользил по трухлым бревнам и нырнул… В колодец Саша прыгнул — знал, для Светы счёт на минуты. Плавать она не умела — он это знал: видел на пляже, как злялась Клавдия, пытаясь её учить. Плавать Света так и не научилась, а Санька побаивалась после бабушкиной ругани, но в воде слабо вцепилась в худенькие плечи Кузнечика. — Всё, держись! Я с тобой… — обнял её, как учила мама. — Держись! А я звать буду! Руки скользили по склизким брёвнам, Свету тянуло вниз, но Санёк всё же смог набрать воздуха и крикнуть на всю силу: — Помогите! Он не знал, что дети разбежались, едва он прыгнул в воду. Не знал, хватит ли сил продержаться до прихода взрослых. Не знал — услышат ли. Знал лишь одно: маленькая забавная девочка должна жить! Ведь красоты и минуток в жизни не так уж и много… Крик не сразу услышали. Клавдия с гусём только вынесла блюдо, огляделась — внучки не было! — Где Света?! Гости, захмелев, не сразу поняли, чего хочет хозяйка — она с грохотом кинула блюдо и так заорала, что заволновались даже прохожие… А Сашка ещё смог дважды, слабым голосом, позвать: — Мама… Катя, спешившая с работы, вдруг ускорила шаг — забыв о хлебе и новых босоножках, торопилась в дом, не сомневаясь, что именно сейчас надо бежать! Во двор ворвалась в тот момент, когда Клавдия уже оседала у неё на ступеньках. Катя бросилась на задний двор — где всегда гулял Кузнечик, и успела услышать голос сына: — Я тут, мамочка! Гадать не пришлось — старый колодец давно пугал, но никто, кроме Кати, не хотел о нём заботиться. Время было дорого, Катя схватила верёвку для белья, выбежала на крыльцо и крикнула: — За мной! Держите! К счастью, один из зятьёв Клавдии оказался достаточно трезв, чтобы понять, чего хочет Катя — за две секунды обвязал её верёвкой: — Давай! Я держу! Свету Катя нащупала сразу — девочка тут же обмякла в объятиях. Катю трясло от ужаса. Сашу отыскать в темноте сразу не получилось… И тогда Катя взмолилась, как когда-то в роддоме, когда орала от страха, давая жизнь сыну: — Господи! Не забирай! Потеряв дыхание, шарила в воде. Казалось, каждое мгновение бьёт по ней и страхом, и безнадёгой, но остановиться не могла. — Пожалуйста… И тут что-то тонкое и скользкое скользнуло ей в руку… Катя вытащила ребёнка, не смея даже думать — жив он или нет. Закричала во весь голос: — Тяните! И, поднимаясь из воды, услышала слабое: — Мама… В посёлок Санёк, пролежав почти две недели в городской больнице, вернулся героем. Свету выписали раньше — испугалась, пару царапин, порвала платье, а Саньку досталось куда больше: сломал руку, было тяжело дышать, но мама рядом, а страх за Свету, приходившую навещать, ушёл. Катя знала: сын стал для многих примером. Самое главное — он вернулся к книгам и коту. — Мальчик ты мой золотой! Господи! Если бы не ты… — рыдала Клавдия, обнимая уже загорелого Санька, — я тебе всё, что хочешь… — Зачем?.. — пожал плечом Санёк. — Я сделал, как надо. Я же мужчина! Клавдия только обняла его крепче — ещё не зная: этот худой, неловкий Кузнечик через годы вытащит броневик с ранеными из-под огня. А затем — не разбирая, кто чей, поможет каждому. На вопрос — почему, ведь к тебе относились иначе — ответит просто: — Я — врач. Надо. Жить надо. Так правильно! *** Дорогие читатели! Материнская любовь действительно не знает границ… Катерина вопреки всем испытаниям и предубеждениям безгранично любила сына. Её верность и вера помогли ему вырасти добрым и умным человеком — настоящий герой всегда прячется в душе. Санёк, «некрасивый» с виду мальчишка, стал истинным примером мужества и доброты. Соседи, что пренебрегали Катей и её сыном, были вынуждены признать их достоинство после подвигов Кузнечика. Этот рассказ напоминает: доброта, милосердие и смелость — вот истинные богатства. Задумайтесь: верите ли вы, что доброта всегда находит дорогу? Какие случаи из жизни доказывают, что внешность обманчива, а богатство человека — в душе? Материнское сердце, или Как худой Кузнечик стал настоящим героем: история о настоящей любви, преодолении трудностей и подвиге маленького мальчика из старого русского дома