В четырнадцать лет я уже сражался с гемиплегическими мигренями редкими приступами, способными парализовать половину тела.
С четырнадцати лет мне диагностировали гемиплегические мигрени заболевание, про которое большинство врачей только в учебниках читали. На протяжении почти десяти лет приступы появлялись предсказуемо: раз в месяц, будто по расписанию, у меня отнималась левая сторона тела, речь становилась невнятной, словно у человека после инсульта. Но после двадцати четырех всё резко изменилось: мигрень перестала подчиняться какому-либо правилу и, хуже того, стала моей постоянной спутницей хроническая, непредсказуемая, пугающая.
Я Артем Сидоров, родился и вырос в Харькове. До того, как начались мигрени, работал младшим координатором проектов в архитектурном бюро, которому прочили большое будущее. Мне нравилась моя работа: ощущение причастности к чему-то важному, азарт дедлайнов, уверенность в завтрашнем дне. Но когда боль стала ежедневной сверлящая внутри глаза или накатывающая волной парализации, зачастую не давая даже руку поднять жизнь за одну ночь сузилась до размеров постели. В течение почти трёх лет врачи испробовали абсолютно всё: таблетки с названиями, которые едва ли удаётся правильно выговорить, инъекции Ботокса в голову и челюсть, болезненные нервные блокады каждую неделю новая надежда, и каждый раз разочарование.
Ничего не помогло.
Бывали дни, когда я не мог даже приподнять голову с подушки. Бывали дни, когда жена Марина помогала мне принять душ, потому что левая сторона тела становилась совсем беспомощной, и я боялся упасть. Сначала я потерял работу, затем независимость, а потом, к своему ужасу, уверенность в себе. Единственное, что позволило хоть как-то функционировать, были наркотические обезболивающие их я ненавидел всей душой, но без них бы не выжил. С их помощью я смог снова работать хотя бы на полставки. Почти.
А потом, года два-три назад, врачи предложили странный, отчаянный, с их слов, вариант.
Беременность.
Три невролога уверяли: у женщин с подобной формой мигрени беременность иногда срабатывает как «гормональный перезапуск» то, чего нельзя достичь с помощью гормональных препаратов или лекарств. Метод лишь один.
Мы с Мариной опешили. Детей мы, конечно, хотели, но не так не ради эксперимента. «Это риск», честно сказал доктор Грищенко. «Но иногда это избавляет от мигрени навсегда».
Мы боялись. Но перспектива жить дальше, как прежде пугала гораздо сильнее.
Так началось самое трудное решение в моей жизни.
Мы с Мариной сбегали от этой темы месяцами. Каждый раз, когда меня накрывала мигрень, когда отнималась рука, когда я не мог сказать простую фразу, Марина открывала рот, чтобы что-то сказать, но тут же замолкала. Никто из нас не хотел озвучивать вслух главный вопрос.
Стоит ли так рисковать? Имеем ли мы право приводить в мир ребёнка, если моя болезнь не исчезнет?
Доктор Грищенко изложил всё без прикрас, описал риски: вероятность осложнений при беременности с гемиплегической мигренью, возможность того, что ничего не изменится. Но потом добавил: «Артём, я видел, что это работает. Не могу обещать, что это сработает в твоём случае. Но я видел».
Эта мысль засела у меня в голове как тяжёлый камень.
Однажды ночью, когда приступ был особенно жестоким, я лежал на холодном кафеле в ванной, пол-лица онемело, говорить не получалось. Марина села рядом, молча гладила меня по голове. Когда паралич начал отпускать, я шепнул: «Я так больше не могу».
Она ничего не возразила.
Ночью мы разговаривали много о страхе, ответственности, о возможном ребёнке, о том, справимся ли. А потом Марина сказала то, что я не забуду всей жизни: «Если это даст тебе шанс снова жить, наш ребёнок никогда не подумает, что он был обузой. Он будет знать, что спас тебе жизнь».
Так и решились.
Беременность далась не сразу. Семь месяцев попыток: врачи, анализы, бешеные эмоции. Когда тест наконец оказался положительным, я заплакал так, что Марина перепугалась я уже разучился верить в удачу, а тут вдруг появилась надежда.
Первый триместр был тяжёлым гормоны скакали, то энергия, то тошнота, целый день дрожал. Приступы не исчезли, но их стало меньше. Что-то изменилось: боль отпускала быстрее, слабость уже не затягивалась на долгие дни. Маленький намёк на улучшение ощущался настоящим чудом после лет отчаяния.
К шести месяцам приступы стали случаться не ежедневно, а два-три раза в неделю. Не исчезли, но стали привычными, терпимыми.
Помню, впервые за годы прожил день без мигрени и разрыдался прямо у кассы в супермаркете. Продавец посмотрел на меня как на сумасшедшего, но мне было всё равно. Свобода после стольких лет мучений это не объяснить словами.
Марина снова стала улыбаться. Я начал понемногу возвращаться к жизни, впервые позволил себе осторожный оптимизм.
Но испытания не закончились.
В седьмом месяце случился приступ другой совершенно особенный. Я почти ослеп на одну минуту, после чего не чувствовал обеих рук.
Врачи произнесли то, чего я боялся больше всего: «Преэклампсия».
Эти слова обрушились на меня как молот. Теперь беременность обернулась медицинским ЧП: высокое давление, опасность и для меня, и для ребёнка, а с моей неврологией всё усложнилось.
Меня положили в университетскую клинику Харькова. Запах хлорки, в окно валит снежный ветер, повсюду электронный писк аппаратуры. Марина осталась со мной, почти не отлучаясь, спала на жёстком кресле, питалась бутербродами из столовой и держала меня за руку при каждой проверке давления.
Мигрени при этом не возвращались, наоборот даже отпустили, будто организм устал бороться.
Но давление
Врачи всё чаще говорили о досрочных родах. «Мы постараемся дотянуть до срока, говорил доктор Грищенко, но смотрим на тебя каждый день. Всё на грани».
Так шли недели, каждый день будто торг между телом и временем. Марина почти жила со мной в больнице.
А потом, на 35-й неделе, всё изменилось. Давление поднялось критически, началась сильнейшая головная боль, ужасно напомнившая о прежних приступах. Только это была не парализация а отёк, напряжение и боль.
Акушер зашёл в палату и тихо сказал: «Артём, пора рожать. Сегодня».
Я посмотрел на Марину, испугался: «Не рано? С ребёнком всё будет хорошо?»
«Он сильный, прошептала она, он справится».
Роды вызвали почти сразу. Родзал был яркий, наполненный аппаратурой и людьми, всё напоминало о риске. Мне поставили магнезию для профилактики судорог тело словно налилось свинцом, каждое движение давалось с трудом.
Тринадцать часов борьбы.
И в 3:12 ночи родился наш сын, Арсений с криком на весь блок, от которого медсёстры улыбались с облегчением.
Он был крохотным, но здоровым. Сильным. Совершенным.
Я прижал его к груди, слёзы катились сами собой. Марина целовала меня в лоб, говорила: «Ты справился. Он здесь».
Но настоящий подарок ждала ещё впереди.
Через два месяца после рождения Арсения я вдруг осознал, что уже несколько недель не было ни одного приступа. Даже лёгкой головной боли.
На четвёртом месяце пошёл девяностый день без мигрени.
К девятому месяцу мой невролог впервые назвал мигрени в стойкой ремиссии.
Я вернулся на работу. Снова начал бегать. Стал строить планы на жизнь без страха проснуться парализованным.
Иногда, поздно ночью, смотрю, как сын спит, и поражаюсь как такой маленький человек способен перезапустить всю жизнь? Врачи оказались правы: беременность всё переменила. Не в одночасье, не облаком волшебства, а постепенно, как светлеющий рассвет её не замечаешь в моменте, но оборачиваясь, осознаёшь, что всё вокруг изменилось.
Мигрени не просто ушли.
Они освободили меня.
