В рождественскую ночь я накрыла на двоих, хотя знала, что сяду за стол одна. Достала из серванта два хрустальных бокала, аккуратно расставила их на столе и сделала шаг назад. Два прибора, две тарелки, две накрахмаленные салфетки — всё словно вот-вот он войдет и скажет, что пора садиться, ведь на улице мороз, а Рождество не ждет. Но он не зайдет. Уже год, как его нет. Телефон молчит. Дочь не приедет. Внуки не позвонят. Провела ладонью по белоснежной скатерти, которую сама вышивала в молодости — он говорил, что она напоминает ему мои глаза тогдашние. Улыбнулась впервые за день. Приготовила его любимые блюда — не потому что жду гостей, а потому что так жила всю жизнь; потому что сердце до сих пор не принимает, что напротив меня стол останется пустым. Села, посмотрела на сервированный стол — он был красив, как всегда на Рождество. Вспомнила наш последний праздник вместе. Он был слаб, но сел напротив, улыбнулся и попросил: не замыкайся в себе, когда меня не станет, живи, не сдавайся. Тогда я пообещала. Часы тикают. За окном сверкают огни, смеются люди, дети бегают по снегу — где-то праздник, только не в этой тихой комнате. Поздно вечером телефон всё же зазвонил — короткий разговор, праздничный голос впопыхах: ни вопросов, ни времени. Потом снова тишина. Я взяла бокал с его места, подняла и прошептала спасибо — за годы, за любовь, за то, что была чьей-то. Потом стала убирать со стола — медленно, спокойно, будто убираешь то, что точно не повторится. Села у окна в темноте: за окном продолжается Рождество, а внутри осталась только память. Стол для двоих был накрыт, но место напротив так и осталось пустым. Случалось ли вам готовить место для того, кого уже нет — не ради надежды, а потому что сердце еще не может отпустить?

В рождественскую ночь я накрыла стол на двоих, хотя хорошо знала, что ужинать буду одна.
Я достала из серванта две хрустальные фужеры поставила их аккуратно на скатерть, сделала шаг назад.
Два прибора.
Две тарелки.
Две салфетки, накрахмаленные до скрипа.
Всё было так, словно вот-вот откроется дверь, он войдёт, улыбнётся и скажет, что пора садиться, что на улице мороз, что Рождество не станет ждать.
Но он не войдёт.
Год уже, как его нет.
Телефон молчит.
Дочь, Маргарита, не приедет.
Внуки не позвонят.
Я провела ладонью по белоснежной скатерти с вышитыми васильками. Я сшила её сама в молодости. Он любил эту скатерть, говорил, что голубой цвет васильков напоминает ему мои глаза в юности.
Я улыбнулась впервые за весь день.
Я приготовила его любимые блюда. Не потому что кто-то придёт а потому что так привыкла всю жизнь. Потому что сердце моё всё ещё не может смириться с тем, что место напротив будет пустовать.
Я села и посмотрела на стол он был красив, как и всегда в этот праздник.
Я вспомнила наше последнее Рождество вместе. Он был слаб, но всё же сел напротив меня, взял меня за руку, улыбнулся и попросил не замыкаться, когда его не станет. Жить. Не сдаваться.
Тогда я пообещала.
Часы тикали. За окном переливались огоньки, доносились весёлые голоса, дети катались с горки. Где-то рядом царил праздник. Только не в этой тихой комнате.
Поздно вечером телефон всё же зазвонил. Короткий разговор. Суетливый голос. Пара дежурных слов. Без вопросов. Без времени.
Потом снова тишина.
Я взяла бокал с пустующего места, тихо подняла его и прошептала спасибо за прожитые годы, за любовь, за то, что когда-то была кому-то нужна.
Потом стала постепенно убирать со стола. Медленно. Спокойно. Так, как убирают то, что больше не повторится.
Я села у окна в темноте. На улице Рождество продолжалось. А внутри осталась только память.
Стол на двоих был накрыт.
Но одно место осталось пустым.
Бывало ли у вас так накрывать стол для того, кто уже не сможет прийти? Не потому, что вы ждёте, а потому что сердце не отпускает.
Порой мы держим рядом тех, кого уже нет, лишь потому что благодарны им за счастье, что когда-то были вместе. И в этом тоже особенная, человеческая сила.