В рождественский вечер я накрыл стол на двоих, хотя знал, что сидеть буду один.
Достал из серванта две хрустальные рюмки. Поставил аккуратно на стол и сделал шаг назад.
Два прибора.
Две тарелки.
Две салфетки, накрахмаленные и выглаженные так, что хрустят в руках.
Будто бы вот-вот откроется дверь, и он войдёт, скажет, что пора садиться на улице мороз, да и Рождество ждать не любит.
Но он не войдёт.
Его не стало уже год назад.
Телефон молчал.
Дочь не собиралась приезжать.
Внуки даже не позвонили.
Я провёл ладонью по белой скатерти с вышитыми цветами. Я вышивал её сам, ещё когда был молодым. Он любил её, говорил, будто напоминает ему мои глаза в молодости.
Я впервые за день улыбнулся на короткое мгновение.
Приготовил его любимые блюда. Не потому что ждал гостей. Потому что так привык жить. Потому что сердце до сих пор не верит, что на том месте никто больше не сядет.
Я сел и взглянул на стол. Он был красив как всегда бывало у нас на Рождество.
Вспомнил нашу последнюю вместе встречу этого праздника. Тогда он уже был слаб, но всё равно сел напротив, улыбнулся и попросил меня не закрываться в себе, когда его не станет. Жить. Не отчаиваться.
Я тогда пообещал.
Часы тикали. За окном мерцали гирлянды, смеялись люди, дети носились по снегу. Где-то шумело веселье. Только не в этой тихой комнате.
Поздно вечером телефон всё-таки зазвонил. Короткий разговор, едва праздничный голос, кое-как наспех без расспросов, без времени.
Потом снова тишина.
Я взял рюмку с его места, медленно поднял, прошептал благодарность за годы, за любовь, за то, что был кому-то нужен.
Потом стал убирать посуду. Медленно. Спокойно. Как убирают то, чего больше не будет.
Я присел у тёмного окна. За стеклом Рождество продолжалось своей жизнью. А в доме осталась только память.
Стол для двоих был накрыт.
Но одно место так и осталось пустым.
Бывало ли у вас, что вы готовили место для того, кого уже нет рядом не потому что ждёте, а потому что сердцу ещё слишком трудно отпустить?
В рождественскую ночь я накрыла стол на двоих, хотя знала, что буду ужинать одна. Вытащила две хрустальные рюмки из серванта, аккуратно поставила их на скатерть — белую, с вышитыми цветами, которую шила еще в молодости, когда он так любил смотреть в мои глаза. Два прибора. Две тарелки. Две накрахмаленные салфетки. Словно вот-вот он войдёт и скажет: «Пора за стол, на улице мороз, а Рождество не ждёт». Но он не войдёт. Уже год, как его не стало. Телефон молчит. Дочь не придёт. Внуки даже не позвонят. Я приготовила его любимые блюда — не потому что кто-то придет, а потому что иначе просто не могу, потому что сердце не хочет отпускать того, кто должен сидеть напротив. Я вспомнила наш последний праздник вместе — он был слаб, но улыбался и просил жить дальше, не замыкаться в себе. Я обещала ему. Вечер — тишина, только мерцание гирлянд за окном и детский смех на заснеженной улице. Поздно звонок, короткий разговор — и снова одиночество. Я подняла рюмку, что стояла напротив, и прошептала ему спасибо — за любовь, за годы, за то, что была кому-то нужна. Убрала всё со стола медленно, будто прощаясь навсегда. А за окном шумело Рождество, а в доме остался только одинокий стол, накрытый на двоих, — и пустое место напротив. Было ли у вас так — готовить место человеку, который уже не придет, не потому что ждёте, а потому что сердце ещё не может отпустить?
