В школьные годы меня всегда таскали по всяким олимпиадам. Помнится, пригласили однажды на олимпиаду по химии. Я тогда подумал: вот оно, признание моих способностей. Когда мама узнала, чуть не залила самовар. Мама у меня химик, из старинного дворянского рода, фамилию носила редкую до встречи с папой. Смеётся она обычно тихо, по-тургеневски, а тут, растеряв всю выдержку, грохнула чашку и расхохоталась так, что я замер.
Это, если память не подводит, был единственный раз, когда я видел её смеющейся по-настоящему. Потом меня начали гонять на районные олимпиады по физике, по математике всё чаще и чаще. И только тогда до меня стало доходить, что администрация школы действует по-немецки: отправляют меня на все районные олимпиады, чтобы другим ребятам можно было спокойно учиться без моих вопросов.
На следующий раз, когда повезли на биологию уже «этапом», не одного меня отправили, а с Анатолием Крюковым. Толик в биологии разбирался не лучше моего мы оба лося с черепахой различали максимум с пятидесяти шагов. Узнав, кто в этот раз будет «защищать честь школы», учительница биологии чуть забастовку не объявила. Её долго уговаривали: мол, зато «парни целый день не собьют учителей с толку». Смотрю аудитория потрясающе огромная, человек шестьдесят таких же «одарённых». Выдали каждому по листу формата газетного разворота.
В этот момент за кафедрой возвышалась дама с массивной стеклянной брошью на груди. Голос звучал обнадёживающе, речь вышла вдохновляющая: мы, мол, элита, нам светит великая научная судьба; кто сейчас будет шуметь и списывать, тот потом всю жизнь вагоны разгружать будет, хотя и это дело достойное и вовсе не стыдное.
Я окинул взглядом зал, дотронулся до плеча девушки справа. Она густо покраснела, опустила глаза с длинными подкрашенными ресницами. Тут все начали неистово заполнять бланки. Толик заволновался:
Я не понял, что тут надо делать? Что писать-то?
Он мыслил так, будто нас сюда позвали напоить чаем со сладким. Поразмыслив, я понял: в пустых местах должны быть ответы, сказал Толику. Тут дама с брошью попросила вести себя потише.
А где тут ответы смотреть? шепнул мне Толик.
Женщина вопросительно наклонилась из какой мы школы. Ну, тот, кто хоть раз был в детской комнате милиции, поймёт, что говорить правду не выгодно. Говорю:
Из сто семьдесят второй школы.
Она быстро записала в свой блокнотик, переглянулась с комиссией.
Мы вообще-то из сто семьдесят пятой, хмыкнул Толик.
Молчи, дурачок, прошипел я.
Он дёрнул меня ногой, но попал в спинку впереди стоящей девушки. Она развернулась грациозно, строго сказала, чтобы так больше не делал, и запомнились мне её веснушки.
Чего пристал? буркнул Толик ей. Сиди, не мешай народу.
Женщина сделала девочке выговор, даже нагоняй. Та заплакала. Чтобы утешить, педагог предложила верить в себя и тогда всё получится. Это работало в советских школах: девочка всхлипнула, утерла слёзы и действительно стала уверенным почерком выводить строки.
Я был в затруднении: то ли думать о годах жизни Карла Линнея, то ли ловить взгляд девушки с ресницами. Получалось одновременно никак: или Линней, или ресницы, а в голове Карл Линней с накрашенными глазами. Картина не для слабонервных.
Сколько видов рыб водится в Волге? вдруг спросил Толик.
Девятьсот двенадцать, не моргнув, ответил я.
Точно?
Тут, брат, не до шуток.
Я сочинил про Линнея такую трактовку, что её можно было смело послать хоть Маршаку сошло бы за правду.
На бумажке вывел криво: «Пойдём в кино?», аккуратно сложил, подбросил девушке с ресницами. Ответ прилетел сразу изящным почерком: «Я уже с кем-то». До сих пор удивляюсь почему у девушек такое врожденное стремление скрывать согласие. Да я и не собирался рушить ничьи союзы, честно говоря. Можно ведь дружить ещё с одной компанией. Я уже и так общался с двумя девочками, которые были подругами, чему мои родители и мой кошелёк не особо радовались.
«Он лучше меня?» вывел новый вопрос, переслал. «Да», ответ. «А чего ж он не на олимпиаде?» Девочка призадумалась, я понимал её шок.
Тут дама с брошью, проходя третьим кругом, тихо спросила Толика:
Вы Волгу с Арктикой не путаете?
Шпаргалок у нас, понятное дело, никаких быть не могло мы и темыто не знали. А Толик по-прежнему выглядел так, как будто ему срочно нужен врач а на самом деле он всегда так выглядеть любил.
Что она пристала? бурчал он, взад-вперёд толкая меня и не давая довести до ума ни одну записку. «Кто есть кто с Мироновым», написал я, получил: «Нет!», с каракулами в виде рожицы с ушами и косичками. Больше всего меня зацепили большие уши нынешние смайлы так не могут. Вот, было бы смешно, расскажи я кому но в тот момент отреагировать по-другому не мог.
Тут Толик по-научному:
Такой вопрос: какой уровень к-конформации у белка вот этого, кератина? Кератин это правильно написал? Может, это имя? У белки же рыжие волосы?
Я кивнул и добавил:
А зимой серые.
В ответ Толик выдал: «Волосы рыжие. Зимой белка серая». Такой вот подходящий к любой теме человек.
Тут девушка с веснушками шепчет:
Альфа-спираль.
Где? испуганно вскинулся я.
Уровень конформации альфа-спираль, улыбнулась и отвернулась.
Я на её ушки засмотрелся, записал ответ, аккуратно оторвал край черновика и попросил: «Пойдём в кино?»
На парте прилетело: «Пойдём».
Следом справа: «Ладно, пойдём».
Вот и стал я посреди житейского тупика две разных девушки, обе почему-то единовременно.
А тут вопрос: как звать детёныша носорога? Тут трудно сконцентрироваться, когда нужно понравиться сразу двум дамам. Носорожек? Теленок? Носотолик? Слева ресницы, впереди веснушки. Всё приплыли. Написал честно: «Детёныш носорога».
С веснушчатой мы продержались до самой зимы, пока у белок не сменился мех. Та, что с ресницами, до кинотеатра не дошла. Вот уж загадка женщины.
В итоге на олимпиаде по биологии я взял второе место и получил настоящий диплом. Только вручили мне его месяца через два: в нашей школе с такой фамилией нашли только одного ученика, да и тот был из первого класса. Когда директриса спросила его, как он мог на олимпиаде побывать, он расплакался и пообещал больше не повторять.
Так вот и вышло, что единственным, кто на той встрече знал, как зовут детёныша носорога, оказался я. Учёные и по сей день спорят о верном названии этих малышей. Так я вошёл в круг «учёных», стал своим, а затем, как видите, вышел из этого круга.
