Надень шапку, на улице мороз, минус десять. Простынешь же.
Я протянул Варе вязаную шапку ту самую, синюю с помпоном, которую она сама выбирала со мной в магазине месяц назад.
Ты мне не отец! Слышишь?
Крик Валерии разорвал тишину прихожей. Шапка полетела на пол, словно это была змея.
Варя, я всего лишь
И никогда им не станешь! Никогда!
Хлопнула входная дверь. Окна затряслись, по квартире прошёл ледяной сквозняк с площадки.
Я застыл в коридоре. Шапка лежала у ног жалкая, никому не нужная. В горле встал ком, надоевший солёный привкус обиды. Я сжал губы, уставился в потолок, чтобы только не дать себе заплакать. Нет, не сейчас
Полгода назад я воображал себе совсем другую жизнь. Домашние вечера, разговоры за ужином, прогулки на набережной в Суздале. Екатерина так прекрасно рассказывала о дочери умной, способной, просто закрытой после того, как похоронила мать. «Ей нужно время», говорила она мне. «Она обязательно привыкнет».
Время шло, но Варя не оттаивала.
С первого дня, когда я переступил порог этой квартиры уже не как гость, а как супруг Екатерины, девочка ушла в глухую оборону. Любая попытка сблизиться и сразу холодная стена. Предложу помочь с домашкой «сама разберусь». Позову погулять «занята». Скажу, что новая причёска ей идёт презрительно посмотрит и промолчит.
У меня есть папа, заявила она на второй день, сидя за завтраком, когда Екатерина опаздывала на работу.
Был и будет. Ты мне никто.
Екатерина тогда поперхнулась, пробормотала что-то примирительное. Я выдавил улыбку губы будто стянула судорога и промолчал.
С тех пор стало только хуже.
Варя не кричала уже при маме. Стала действовать тонко: проходила мимо, будто не замечая меня. Отвечала сухо, через губу. Выходила из комнаты, как только я заходил.
Мама раньше былa другая, пробросила она вечером за ужином. До тебя с ней можно было поговорить. А теперь
Она не договорила, ковыряя вилкой гречку. Екатерина побледнела, у меня в горле стал растоптан кусок ужина.
Екатерина металась между нами, как загнанная лиса. Вечерами прибегала ко мне на кухню и уговаривала потерпеть.
Ей сейчас тяжело, она растёт, дай время.
Потом шла к Варе просила быть мягче со мной.
Папа очень старается. Постарайся принять его.
Я через стену слышал эти разговоры. Голос Екатерины усталый, раздражённый. И ворчливый отклик дочери.
Жена рвалась на части. Это были новые складки у глаз, усталость в осанке. Она вздрагивала всякий раз, когда мы оставались в одной комнате с Варей. Под глазами вечные тёмные круги.
Выбрать чью-то сторону она не могла. Или не хотела.
Я машинально поднял шапку, отряхнул и повесил на крючок. Зашёл в гостиную застыл, как всегда
Фотографии. Десятки фотографий повсюду: на полках, стенах, подоконнике. Русоволосая женщина с мягкой улыбкой на устах. Она же с маленькой Варей на руках. Она же с Екатериной молодой и сияющей. Семейный портрет, свадьба, отпуск, Новый год.
Ирина. Первая жена. Любимая, ушедшая
Её вещи до сих пор бережно хранились в шкафах. Платья, шарфы, кофты всё аккуратно сложено, пересыпано сухой мятой. Её духи стоят в ванной, её тапочки возле порога.
Словно Ирина просто вышла за хлебом и должна вот-вот вернуться.
А мама готовила гречку вкуснее, хмуро бросала Варя во время обеда.
Мама никогда так не делала.
Маме бы это не понравилось.
Каждое сравнение било по мне. Я улыбался, тихо соглашался, а ночью лежал без сна: как соревноваться с призраком? С идеальной памятью о женщине, которой с годами становится только прекраснее?
Екатерина так и не отпустила Ирину. Я видел: смотрела на фотографии с такой грустью, что у меня сердце сжималось. Слушала воспоминания дочери и отстранялась, уходила в себя.
Я для неё кто? Попытка уйти от одиночества? Надежда на новую жизнь? Или просто удобный человек рядом?
Поздними вечерами, когда жена засыпала всегда быстро и тихо, я лежал и смотрел в потолок. Совсем чужой дом, где мне не нашлось места. Я всё понял ясно: наш брак заканчивается. Екатерина вышла за меня, не попрощавшись с прошлым, а дочь уже никогда не примет меня.
И я, наверное, совершил самую глупую ошибку в жизни.
Мысль стала кристально чёткой между тремя и четырьмя ночи, пока я слушал ровное дыхание жены и смотрел на фотографию Ирины на комоде, которую так и не убрали.
Хватит.
Решение пришло неожиданно спокойно. Холодное, спокойное понимание: в этом бою мне не выиграть. С памятью не соперничают. На место святой для семьи женщины не встают.
Я сел на кровати. Екатерина даже не пошевелилась.
Через три дня я подал заявление на развод. Пошёл в ЗАГС один, без адвоката и разговоров. Взял паспорт, свидетельство о браке, заполнил заявление, поставил подпись. Служащая посмотрела на меня с вежливым сочувствием таких у неё, наверное, ежедневно немало.
Андрюша…
Жена заметила бумаги вечером. Остановилась на кухне с листом в руках, бледная, растерянная.
Что это?
Тут всё написано, я продолжил мыть посуду. Я подал на развод.
Почему? Ты даже не предупредил
А что тут обсуждать, Катя?
Я выключил воду. Вытер руки полотенцем и повернулся.
Я устал жить в качестве второго. Надоело смотреть, как ты вечно думаешь о ней. Слышать от дочери, что я никто.
Варя ребенок, не понимает
Варя прекрасно всё понимает. И ты тоже. Только признаться боишься.
Екатерина шагнула ко мне, взяла за плечи осторожно, как дорогое стекло.
Андрюша, может… поговорим? Я поговорю с Варей, уберу фотографии, всё изменится
Ты её любишь.
Я не спрашивал утверждал. Смотрел в глаза, и ответ увидел раньше её слов.
Ты до сих пор любишь Ирину. А я для тебя кто? Заплатка? Просто другой человек на кухне?
Это не так
Тогда скажи, что не любишь её. Скажи, что забыл.
Тишина.
Тут она отпустила руки, сделала шаг назад. Лицо как будто постарело лет на десять.
Я кивнул. Я и не ждал другого.
Варя сидела в своей комнате. Дверь чуть приоткрыта случайно или специально, кто разберёт. Когда я прошёл мимо, она мельком глянула и, улыбнувшись уголками губ, победно посмотрела в мою сторону.
Она победила.
Оставшиеся часы прошли машинально: шкаф, вешалки, чемодан. Новая рубашка Катя подарила на годовщину двоюродной свадьбы три месяца назад, казалось, уже вечность. Тот флакон одеколона, который она выбирала полчаса в «Л`Этуаль». Книга, которую мы вместе начинали и не дочитали.
Я складывал всё аккуратно, разглаживал складки. Не думать. Не вспоминать. Просто уезжать.
Вечер тянулся бесконечно. Я сидел на кровати рядом с чемоданами. Два чемодана мой вклад в чужую семью.
Я уехал ровно в восемь вечера.
Такси заказал заранее, вещи вынес сам. Лифт ехал тихо, никто не выглянул, не спросил. Ключи оставил на тумбочке в коридоре.
Водитель помог загрузить сумки, машина тронулась. Я не оглянулся.
Вечерняя Москва была пустынной и чужой. Фонари светили, редкие прохожие спешили к метро. За спиной осталась квартира память о чужой любви. Екатерина с её неотпущенной болью и Варя, прочно прижатая к прошлому.
Я смотрел в окно такси и дышал. Впервые за полгода свободно.
Было страшно от одиночества. Но оставаться тенью в жизни чужих людей было куда страшнее.
Впереди новая жизнь. Без жены, без семьи, без иллюзий.
Но, по крайней мере, больше не будет вечного сравнения с идеалом, которого уже нет.
