Вернуться домой вопреки всем: трогательная история Виктора Петровича, его дочери Ларисы, преданной собаки Барсика и доброй соседки Валентины о борьбе за свое счастье, одиночестве, предательстве и обретении нового смысла жизни в российской глубинке

Люди

Автор Андрей ОрловВремя чтения 7 мин.

Я очень хочу домой, сынок

Виктор Петрович выскользнул на балкон, зажал в уголке губ папироску и примостился на старенькую табуретку, которая уже созрела рассыпаться. Ком в горле такого даже на заводе не бывает, когда начальство ругает. Как ни пытался он взять себя в руки, а эти самые руки сдали и начали ходить мелкой дрожью. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь в своей собственной квартире его станет тесно, как в московской маршрутке в час-пик?

Пап, ну что ты как неродной! выскочила Лариса Викторовна, его старшая и, кажется, самая требовательная дочь. Я ж ничего особенного не прошу Просто оставь нам свою комнату и всё дела! Можно подумать, если меня не жалко, то внуков хоть пожалей. Скоро они в школу, а живут с нами как селёдки в консерве.

Лариса, я в дом престарелых не пойду, спокойно отозвался старик. Если тебе с детьми тесно, так поезжайте к теще Михаила, там три комнаты, и всем хватит, и тебе, и внукам.

Ну ты же знаешь, что я с ней даже чай пить не могу, не то что жить! вспыхнула дочка и хлопнула балконной дверью так, что из подъезда посыпалась штукатурка.

Виктор Петрович погладил старого друга собаку Барсика, ветерана дворовых баталий и хранителя домашних тапок. Вспомнил свою Надежду Павловну, про которую всегда говорил: «мой пульт управления», и опять слёзы потекли сами по себе. После её смерти он чувствовал себя настоящим сиротой, хотя паслись вокруг дочь и внуки. Всю жизнь бок о бок а теперь, на склоне лет, одиночество в подарок.

Ларису они воспитывали добром, но, видно, кто-то тайком подложил ей эгоизм вместо совести. Выросла не сахар, а скорей перец острый.

Барсик тихонько заскулил и улёгся к ногам хозяина, видя, что настроение в доме приближается к прогнозу «пасмурно с осадками».

Дедушка, ты нас совсем не любишь? в комнату ввалился восьмилетний Аркаша, внук.

Да ты что, Аркаша! Кто такую глупость тебе сказал? удивился дед.

Ну тогда почему ты не хочешь уехать от нас? Не хочешь оставить мне с Костей свою комнату? Жадный ты! мальчик смотрел, будто дед у него соленый огурец из банки украл.

Виктор Петрович понял, что говорит с дочкой, только в более коротких штанах всё уже вложено. Лариса, видимо, лекции ему устроила заранее

Ладно, хорошо. Уеду, сказал старик, будто берет в руки тяжелый мешок с картошкой. Комната ваша.

Он больше не выдержал. С каждой секундой ощущал на себе взгляды злые, чужие, как у продавщицы в кассе, когда мелочь мелкую суёшь. Зять так давно не разговаривал, что ему уже пора ставить памятник молчанию. И внук уже настроен на «против».

Правда?! влетела радостная Лариса, глаза светятся как у кошки, когда колбасу нарезаешь.

Правда, вздохнул Виктор Петрович. Только обещай Барсика не обижайте, он мне как брат теперь, я прямо предателем себя чувствую.

Ну ты брось Будем его холить, по парку водить, а на выходных вместе с Барсиком к тебе кататься. Нашла тебе отличный пансионат, будешь как сыр в масле! уверенно сказала дочь.

Через пару дней Виктор Петрович был уже в доме для престарелых под Мытищами. Оказалось, дочка давно всё подсчитала, знала, что отец сдастся. В своей комнате старик понял, что комфорт тут как в купе в электричке: влажно, пахнет клопами, соседи с выражением «жизнь не удалась» на лицах.

Разобрав на полке свои вещи чайник, шахматы, армейский фотоальбом, он спустился во двор, присел на лавочку и понял, что слёзы тут текут свободно, как Волга весной. Наблюдая за соседями, представлял свою жизнь через пару лет не сильно реже выноса мусора, одним словом.

Новенький? подсела рядышком Валентина Ивановна, кокетливо поправив платок.

Да выдохнул старик, словно сдав экзамен по математике.

Не кисни. И я тут сперва ревела, а потом привыкла. Я Валентина.

Виктор, представился мужчина. Вас тоже дети сюда отправили?

Нет, племянник, единственный родной человек. Квартиру обещала ему, а он не ждал, выселил меня ловко. Но, знаешь, хоть на улицу не выгнал и на том спасибо

Они болтали до позднего вечера, вспоминали свои лучшие годы, как мужья компоты варили и как на танцах кружились. На следующий день пошли вместе гулять, немножко веселее стало Виктору Петровичу.

Питание, правда, как в санатории советских времён: каша, суп без соли, чай с намёком на сахар. Ел мало, только поддерживать оборону.

Виктор Петрович ждал Ларису, надеялся, что соскучится, приедет, заберёт. Но время шло, а дочка не то что забыла, а, похоже, вообще исчезла. Позвонил однажды домой, узнать про Барсика никто трубку не взял.

И вот как-то вечером, у крыльца старик увидел своего соседа Степана Ильина, молодого юриста с большим чувством справедливости. Стёпа увидел старика, аж остановился с удивлённым лицом:

Виктор Петрович! Где ж вы слышались? Дочь говорит, вы переехали в деревню! Я, честно, сразу понял мутно дело. Да вы бы Барсика на улицу не выгнали никогда

О чём ты, Стёпа? Где мой Барсик?

Да не переживайте, Барсик сейчас в приюте. Смотрю, сидит он у подъезда, вас не видать. Спрашиваю Ларису она говорит, что вы сели в деревню, а квартиру продаёт и ей некогда, мол. Про Барсика сказала, что он старый, и вы не хотите с ним возиться.

Петрович рассказал всё как есть. Готов был всё отдать, чтобы повернуть время вспять. Дочка устроила жизнь как на шахматной доске, только пешками стали дед и Барсик.

Я домой хочу, сынок, просил старик.

Я тут по вашим вопросам вы же не выписались из квартиры? спросил Стёпа.

Нет, только если дочь сама выписала меня. Уже даже не знаю, чего ждать

Собирайтесь. Машина ждёт. Так не дело! Такая дочь позор всему району!

Старик мигом собрал вещи ведь у старых людей чемодан жизни всегда под рукой. На выходе встретил Валентину.

Валентина, я уезжаю. Дочь квартиру продаёт, а Барсика выгнала. Вот такие дела

А я? растерялась женщина.

Не переживай, улажу всё приеду за тобой. Обещаю.

Ну кому я теперь нужна пробормотала Валентина.

Только не грусти, я сдержу обещание. Меня уж Стёпа ждёт.

Домой Виктор Петрович не смог попасть: квартиру уже заняли квартиранты, Лариса переселилась к свекрови. Но с помощью Степана удалось отстоять права на жильё.

Спасибо тебе, Стёпа, поблагодарил старик. А что теперь делать? Она не угомонится, пока не вытеснит меня насовсем.

Есть вариант. Продаем квартиру, делим деньги пополам, на вашу долю купим небольшой домик в деревне. Там и Барсика заберёте.

Прелесть! Это же мечта! вздохнул Петрович.

Через три месяца переехал в свой деревенский домик, где и воздух чище, и люди добрее. Стёпа помог во всё, даже Барсика перевёз.

Только заедем по пути, попросил Петрович.

Издалека увидел Валентину сидит на лавочке, смотрит на облака, словно ищет своё счастье.

Валентина! позвал. Поехали с Барсиком к нам, теперь у нас свой дом! Тут и рыбалка, и грибы, и ягоды, и комары бесплатно кусают. Собираешься?

А как я поеду? удивилась Валентина.

Просто вставай и иди тут выбирать нечего! смеялся дед. Десять минут подожду!

Конечно! Только уйду сразу заплачу от счастья! не сдержала слёз Валентина.

Вот так, несмотря на всю чёрствость некоторых, Виктор Петрович и Валентина нашли свою маленькую радость. Жизнь убедила добрых людей больше, чем злых, просто время от времени нужно им помочь себя найти. Старики смогли сохранить и себя, и ту частичку счастья, которую не отнять никакими квадратными метрами и столбиками в завещании.

«Прости меня, сынок, сегодня нет ужина», — плачет мама… Миллионер услышал «Мамочка… я голоден». Анна сжала губы, чтобы они не дрожали. Миша, её сын, всего четыре года, но живот его уже знал язык, которому не должен учиться ни один ребёнок — ту пустоту внутри, которую не заполнит ни одно обещание. Она гладит его по волосам одной рукой, а в другой держит легкий, почти смешной пакет с пустыми пластиковыми бутылками, что собрала за день. «Скоро что-нибудь поедим, родной», — шепчет она. Но ложь царапает ей горло. За эту неделю она врала слишком часто — не из привычки, а чтобы выжить. Ведь сказать ребёнку правду — всё равно что бросить его на пол без страховки. Магазин сияет рождественскими огнями: гирлянды, весёлая музыка, люди с тележками под завязку. Пахнет свежим хлебом и корицей — для неё это, кажется, роскошью. Москва в ту ночь нарядилась, будто сама стала праздником… Но Анна идёт в старых ботинках, считая каждый шаг, чтобы Миша не заметил её страха. Миша останавливается у горы сладкого хлеба в блестящей упаковке. «Купим такой, как в прошлом году с бабушкой?» Прошлый год. Анна чувствует удар — тогда мама была жива. Тогда у нее была постоянная работа уборщицей — хоть и ничего не было в избытке, но всегда был ужин, был свой угол, не запотевший, как окна чужой машины, в которой они живут уже две недели. «Нет, родной… не в этот раз.» «Почему?» Потому что жизнь может разлететься в прах без предупреждения. Потому что температура ребенка важнее любой смены. Потому что начальник может уволить за пропуск даже если твой ребёнок с жаром лежит на руках в больнице. Потому что квартплата не ждёт, еда не ждёт, и боль тоже. Анна глотает слёзы и пытается улыбнуться. «Сегодня мы сделаем кое-что другое. Пойдём, помоги мне сдать бутылки.» Они идут мимо рядов, где всё говорит «да» и одновременно — «это не для вас». Соки, печенье, шоколад, игрушки. Миша смотрит на всё огромными глазами. «Можно мне сок сегодня?» «Нет, родной.» «А печенье? С шоколадом…» «Нет.» «А простое…?» Анна отвечает слишком резко и замечает, как у Миши будто выключилась свет внутри. Её сердце снова разбито. Сколько ещё оно выдержит, прежде чем исчезнет совсем? Они доходят до автомата для бутылок. Анна вставляет одну, потом ещё. Механический шум, медленно набираются цифры. Десять бутылок — десять маленьких надежд. Автомат выдаёт купон. Двадцать пять рублей. Анна смотрит на него как на издевку. Двадцать пять. Всё — накануне Рождества. Миша жмёт её руку с надеждой, которая ей больно. «Сейчас купим еду? Я сильно голодный.» И внутри у Анны что-то ломается. До этого она держалась за жизнь зубами, но взгляд сына сметает ее защиту. Лгать больше не может. Не сегодня. Она ведёт его к овощам и фруктам. Яблоки блестят, апельсины идеальные, помидоры как драгоценности. Среди чужого изобилия она опускается перед ним на колени и берёт его ладошки. «Миша… Мамочке очень тяжело сказать тебе это.» «Что случилось, мам? Почему ты плачешь?» Анна сама не замечает, как слёзы текут сами — словно тело само решило, что больше не выдержит. «Сынок… прости. В этом году… ужина не будет.» Миша морщится, в недоумении. «Мы не идём кушать?» «У нас нет денег, родной. Нет дома. Мы спим в машине… и мама потеряла работу.» Миша смотрит вокруг, на еду, как будто мир обманул его. «Но ведь тут есть еда.» «Да, сынок, но она не наша.» И тогда Миша начинает плакать. Не громко — но тем тихим криком, который сильнее всякой истерики. Его маленькие плечики дрожат. Анна обнимает его крепко, будто может совершить чудо своим объятием. «Прости… прости, что не могу дать больше.» «Извините, гражданка.» Анна вскидывает взгляд — охранник смотрит на них с неловкостью, словно бедность — пятно на полу. «Если вы ничего не покупаете — уходите. Мешаете покупателям.» Анна торопливо вытирает лицо, смущаясь. «Мы уже уходим…» «Сейчас, пожалуйста. Я уже объяснял вам…» Голос раздается сзади — твёрдый, спокойный. Анна оборачивается и видит высокого мужчину в темном костюме с серебристыми висками. Его тележка пуста, а взгляд — властный, но ровный. Он смотрит на охранника не злым, но с такой уверенностью, что охранник сразу отступает. «Это моя семья. Я их искал, чтобы вместе делать покупки.» Охранник мнётся, смотрит на потрёпанные вещи Анны, на голодного мальчика, на безукоризненно одетого мужчину… и в конце концов уступает. «Хорошо, извините.» Когда он уходит, Анна стоит, не зная — благодарить или бежать. «Я вас не знаю», — говорит она, садясь. — «И нам ничего не нужно…» «Нет, как раз нужно.» Голос не жесткий — искренний. Он смотрит ей прямо в глаза. «Я всё слышал. Никто не должен голодать на Рождество. Особенно ребёнок.» Он становится на корточки перед Мишей, улыбаясь. «Привет. Меня зовут Андрей.» Миша прячется за маминой ногой, но поглядывает вбок. «А тебя как зовут?» Молчание. Андрей не настаивает. Лишь спрашивает: «Скажи, если бы ты мог выбрать, что хотел бы съесть на ужин сегодня, что бы это было?» Миша смотрит на Анну, будто ищет разрешения. Не понимает, но в мужчине нет ни насмешки, ни подлой жалости, ни праздного любопытства. Только простая человечность. «Скажи, родной», — шепчет мама. «Котлеты… с картошкой пюре», — почти неслышно отвечает Миша. Андрей кивает, будто получил важнейший заказ. «Прекрасно! Моя любимая еда. Пойдём, помоги мне.» Он толкает тележку, Анна идёт следом, сердце колотится — ждёт подвоха, условий, унижения. Но этого нет. Андрей наполняет тележку мясом, картошкой, панировкой, салатом, соком, фруктами. Каждый раз, когда Миша показывает на что-то — Андрей кладёт, не считая, не вздыхая, не глядя на цену. На кассе платит, будто за кофе. Анна смотрит на итог — сумма больше, чем она получала за две недели работы. «Мы не можем принять…» — пытается возразить, дрожа. Андрей смотрит строго. «То, что вы сказали сыну… никто не должен говорить такого. Позвольте мне помочь.» На парковке Анна идёт к старой белой «Ладе». Машина рядом с «Мерседесом» Андрея кажется совсем унылой. Он всё понимает с одного взгляда: тряпка на заднем сиденье, старый рюкзак с вещами. «Куда вы поедете после?» — спрашивает он. Молчание — как пропасть. «Никуда», — наконец признаёт Анна. «Спим тут.» Андрей ставит сумки, вздыхает, будто тяжесть давит вдруг сильнее. «У меня в гостинице есть ресторан. Сегодня он открыт. Поужинайте со мной. Дальше… решим. Но хотя бы сегодня вы не будете сидеть в машине.» Он даёт ей визитку: Гостиница «Император». Анна держит бумажку, будто она обжигает. Когда Андрей уходит, Миша тянет маму за рукав: «Пойдём, мама. Там будут котлеты с картошкой.» Анна смотрит на сына, на машину, на визитку. Другого выхода нет. И — не зная того — приняв ужин, она открывает огромную дверь… потому что иногда один вечер может всё изменить. Ресторан — будто другой мир: белые скатерти, мягкий свет, свежие цветы. Миша не выпускает мамину руку, Анна в старых вещах чувствует, что все смотрят, хоть на самом деле никто не обращает внимания. «Это мои гости», — говорит Андрей официанту. — «Заказывайте всё, что хотите.» Сначала Миша ест медленно, будто боится, что у него отнимут тарелку, потом всё быстрее — с тем глубинным голодом, который не может пройти за одну ночь. Анна смотрит — в горле ком: сын говорит, что «это самое вкусное на свете», а ей это кажется трагедией под личиной красоты. Андрей не спешит спрашивать о личном. Просто говорит о простом: о динозаврах. Миша вытаскивает из кармана потрёпанного Тираннозавра — «Защищает меня, когда я сплю». Андрей кивает с сдержанной печалью. «Тираннозавры самые сильные», — говорит он. Когда Миша уже запачкан шоколадом от десерта, наконец Андрей спрашивает — спокойно: «Анна… как вы дошли до такого?» Анна рассказывает. Умершая мама. Потерянные работы. Больница. Выселение. Отец, ушедший, когда Миша был младенцем, и больше не вернувшийся. Андрей слушает, не перебивая, будто каждый её рассказ подтверждает его решение. «В отеле нужны уборщицы», — говорит он наконец. — «Оформление, стабильный график. Есть квартиры для сотрудников — маленькие, но нормальные.» Анна смотрит с недоверием — даже надежда пугает. «Почему вы это делаете?» «Мне нужны работники», — отвечает Андрей, а потом тихо добавляет: «И ни один ребёнок не должен жить в машине.» На следующий день Анна приходит на собеседование, ничего особенного. Через три дня Анна и Миша впервые оказываются в квартире с настоящими окнами. Миша носится, как по новой планете. «Это наш дом, мама? На правду?» «Да, родной. Наш.» В первую же ночь Миша спит на кровати — но потом просыпается среди ночи, проверяя, на месте ли мама. Анна находит печенье под его подушкой — он хранит еду, на случай если голод вернётся. Она понимает: бедность не исчезает сразу, она ещё долго внутри, как фоновый шум. Андрей иногда появляется, приносит книги, играет с Мишей в футбол, разговаривает по душам. И, в день рождения приносит торт в виде динозавра. Миша загадывает желание вслух: «Хочу, чтобы дядя Андрей остался навсегда. Никогда не уходил.» Андрей опускается на корточки, глаза влажные. «Я постараюсь.» Но возникают слухи — и они доходят до человека, которому знать не следовало. Родной отец, Александр, появляется в холле гостиницы — пахнет пивом, натянутая улыбка. «Я хочу увидеть сына», — заявляет. — «Имею право.» Анна задыхается, Андрей выходит вперёд, как стена. Александр кричит, угрожает, обещает суды. И начинает их — приходят бумаги: посещения, совместная опека. В документах Анна — «женщина с сомнительным прошлым». Андрей — «работодатель, сбивающий ребёнка с толку». Всё звучит красиво, но по сути — отрава. Первая визит под наблюдением — катастрофа. Миша не отпускает Андрея, Александр пытается взять его, Миша кричит. В ту ночь мальчик мучается кошмарами, боится, что его отнимут, что никогда не увидит маму, что потеряет «папу Андрея». «Я бы хотел стать твоим папой», — признаётся Андрей однажды ночью, садясь на кровать. «Тогда почему не можешь?» Ответа нет — только трудное решение. Адвокат говорит прямо: женившись, они смогут начать процедуру удочерения. Для суда — стабильно, семья. Анна боится, но правда сидит где-то глубоко: Андрей остался не из долга — потому что любит. «Это не ложь», — говорит он тихо. — «Я полюбил тебя, когда увидел, как ты борешься за сына. И его — невозможно не любить.» Анна, привыкшая выживать без права на мечты, говорит «да» — с такими слезами, которые — не от поражения, а от облегчения. Свадьба скромная, гражданская. Свидетель — Татьяна, управляющая. Миша в костюмчике несёт кольца — серьёзен, будто хранит сокровище. «Теперь мы настоящая семья!» — кричит он, когда их объявляют мужем и женой, все смеются сквозь слёзы. В суде Александр изображает раскаяние, Андрей рассказывает о той рождественской ночи в супермаркете, как Анна просила прощения за отсутствие ужина, как он не мог не помочь. Анна — про четыре года тишины и отсутствия. Судья смотрит всё: бумаги, медкарты, где Александр не появляется, отзывы воспитателей, записи — всё: вечерние сказки, смех, завтраки. Потом просит поговорить с Мишей отдельно. Анна почти теряет сознание от страха. В кабинете дают сок и печенье. Миша отвечает честно, как умеет ребёнок: «Раньше я жил в машине, это нехорошо. Теперь у меня есть комната, еда. Мама смеётся.» «Кто твой папа?» — спрашивает судья. Миша не колеблется: «Андрей. Андрей — мой папа. Того другого… я не знаю. Он заставляет маму плакать. А я не хочу, чтобы мама плакала.» Когда объявили решение, время остановилось: полная опека у Анны, встречи с отцом только под присмотром и только если ребёнок захочет, разрешение на усыновление Андреем. Александр уходит, угрожает — но больше не возвращается. Не ищет сына. Ему нужен был не мальчик, а контроль, выгода, деньги. Когда не получил — исчез. На ступенях суда Миша стоит между двумя родителями, обхваченный объятиями без страха. «Теперь я останусь с вами навсегда?» «Навсегда», — отвечают оба. Спустя месяцы приходит свидетельство об усыновлении — с печатями, подтверждающими то, что Миша уже знал сердцем. Андрей вставляет его в рамку, как медаль за самую важную победу. Переезжают в дом с садом. Миша выбирает себе комнату, ставит динозавра «на всякий случай» — не потому, что скрытая тревога, а просто — детство не исчезает сразу: оно учится верить в спокойствие. В одну субботу Андрей предлагает сходить в тот же супермаркет. Входят втроём, держась за руки, Миша прыгает между родителями, болтает целый путь. Выбирает апельсины, яблоки, хлопья с динозавром на коробке. Анна смотрит и ощущает нечто, про что раньше не могла даже мечтать: покой. У фруктов Миша останавливается в том же месте, где мама когда-то плакала, становится рядом и кладёт яблоко в тележку: «Для нашего дома.» Анна быстро моргает — чтобы не расплакаться. Андрей сжимает её ладонь. Никто ничего не говорит, потому что главное — не в словах. В этот вечер ужин — за их столом. Миша рассказывает смешные истории из сада, Андрей притворяется, что самые лучшие, Анна смеётся так, что наконец отпускает прошлое. А потом, как всегда, Андрей читает сказки. Три штуки. Миша засыпает на второй, динозавр тихо у него на груди. Анна стоит в дверях, вспоминает себя прежнюю — ту, что просила прощения за ужин, спала в чужой машине, думала, что жизнь — только борьба. И понимает то, что не написано ни в законе, ни в решениях суда: иногда в самую тёмную минуту один добрый поступок запускает цепочку чудес. Не киносказки — настоящие. Работа. Свой дом. Свежий хлеб. Вечерние сказки. Тёплая рука. И главное — мальчик, который больше не голоден… и не боится. Потому что у него наконец то, что заслуживал всегда: семья, что никогда не уйдёт.