Влюбилась я на семидесятом году жизни. Дети сказали, что это позорно.
Когда живёшь до семидесяти, кажется, что уже попробовал все оттенки бытия. Утренний чай. Любимое кресло у окна. Романы, которые перечитываешь в третий раз, а будто первый раз берёшься за них память всё же уже не та. Тишина, что приходит после сорокалетнего брака, когда одного из вас вдруг не стало.
Я хорошо знакома с этой тишиной. Три года прошло пустая кухня, ужин на одну персону и беседы с кошкой, будто она доктор наук по человеческим невзгодам. Кошка, скажу вам, отвратительный собеседник: не отвечает и засыпает, когда самый главный вопрос подступает.
А потом, как это жизнь бывает не к месту, встретила я мужчину на том же семидесятом. Готова ли я была? Да ни в коем разе.
Было это в Харькове, на ярмарке старых книг. Вторник, дождь льёт как из ведра. На мне самый неприметный плащ тот самый бежевый, что покупала в магазине театральных костюмов для пожилых дам. В тот момент казалось, что так и надо.
Он стоял у прилавка с книгами, очки на носу, книгу раскрыл, но явно не читал смотрел словно сквозь время, будто высчитывал возраст вселенной или думал, что бы съесть на ужин. С мужчинами ведь не разберёшь.
Я подошла, потому что не из молчаливых, и спросила:
Скажи, эта книга тебе говорит или ты ей?
Он так подпрыгнул, что очки чуть не полетели на асфальт. Одной рукой перехватил их, другой засмеялся и глянул на меня с такой озорной улыбкой, словно я самая забавная вещь за последние двадцать лет. Может, так и было: двадцать лет без смеха срок.
Она мне говорит, ответил он. Да я не слушаю.
И тут я почуяла: что-то случилось. Не с сердцем его уж не балую резкими движениями. А так, в животе что-то завертелось: будто омлет по-французски готовят без спросу.
Я пригласила его на чай. Он согласился. Даже не поняла, как за одну минуту от «о книге» мы дошли до «пойдём вместе пить чай». Но в семьдесят терять ведь нечего.
Чай растянулся на три часа.
За это время я узнала: зовут его Борис, он вдовец, у него два сына относятся к нему, словно к ненужному комоду, а сам он всю жизнь умеет готовить только яичницу.
Только яичницу? удивилась я. А с чем?
С тем, что под руку попало.
Борис, ты не повар, ты выживальщик.
Он рассмеялся так, что чай пролил на стол, а я подумала: ну, пусть и беспорядок, но зато весёлый. В семьдесят это дорогого стоит.
Вышли мы ещё раза три, прежде чем я решилась рассказать детям. Не потому что стыдно. Просто женщина должна готовиться к серьёзным разговорам подобрать слова, уметь смотреть так, чтоб не осмелились перечить.
Наступило воскресенье. Мы сели втроём за стол. Старший сын готовил своё фирменное жаркое с такой серьёзностью, будто обряд свершает. Еда удалась, вино так себе, но я его всё равно пила. И вот, между основным и десертом, бросила:
Кстати я с одним человеком встречаюсь.
Повисла тишина такая, что если ножом махнуть резать можно.
Первая опомнилась дочь. Открыла рот. Закрыла. Опять открыла.
Мама, говорит тем голосом, каким ко мне обращалась ещё в школе. Ты же не можешь это серьёзно.
А почему нет? спрашиваю.
Ну это ведь стыдно, буркнул сын, уставившись в тарелку. Люди обсуждают.
Я спокойно поднялась со стула.
Сынок, говорю, какие люди? Сегодня с соседкой говорила, с женщиной из булочной и с собакой во дворе. Никто не выглядел возмущённым. Собака вообще радовалась за меня.
Опять тишина короче.
И вот что ещё, продолжила я, наливая себе вина. Если ещё хоть раз услышу, что мне стыдно, буду приглашать его обедать к нам каждое воскресенье. Со всеми его яичницами.
Сын захлебнулся водой.
Дочь зажала лицо руками.
А я, собравшею в себе всё достоинство семидесятилетней женщины в бежевом плаще, улыбнулась и той же ночью позвонила Борису:
Борис, кроме яичницы что-нибудь ещё варить умеешь?
Как думаешь, что он ответил?
