Каждый вторник
Я торопился в московское метро, зажав в руке пустой полиэтиленовый пакетик. Он был немым укором сегодняшней неудачи целых два часа бродил по крупным торговым центрам, а достойного подарка для крестницы, дочки давней подруги так и не придумал. Варя в десять лет забросила лошадей и, к моему удивлению, всей душой увлеклась астрономией. Попробуй найди достойный телескоп за приемлемые деньги задача, достойная кандидата наук.
На улице уже вечерело; подземка наполнялась особой усталостью московского будня. Я, пропуская спешащих навстречу, протиснулся к эскалатору. И тут, сквозь привычный гул, мое ухо вдруг выхватило фразу чужая, но неожиданно близкая.
…я не думала, что снова его увижу, честное слово, услышал я позади молодой дрожащий голос. А теперь он каждый вторник забирает ее из садика. Лично, на своей машине. И едут они в тот самый парк с каруселями…
Я замер на ступенях движущегося эскалатора. На секунду даже обернулся: девчонка в ярко-красном пальто, возбужденное лицо, глаза горят. Рядом внимательная подруга, слушающая в пол-оборота.
«Каждый вторник».
У меня тоже когда-то был такой день. Три года назад. Не понедельник с его хмурым началом, не пятница с мечтами об отдыхе. А именно вторник срединный, особый. День, вокруг которого вращалась вся моя жизнь.
Каждый вторник, ровно к пяти, я вырывался из школы, где вел русский язык и литературу, и почти бегом мчался в другой конец Москвы. В музыкальную школу имени Римского-Корсакова, в старинный особняк с вековым паркетом. Забирал Артёма. Семилетнего, серьезного не по возрасту мальчишку со скрипкой, почти равной ему ростом. Не своего сына племянника. Сына брата, Павла, который погиб под фурами на Ярославском шоссе те самые три года назад.
Первые месяцы после похорон вторники были обиходовым ритуалом выживания. Для Тёмы, который замкнулся и почти ни с кем не говорил. Для его мамы, Галины, которая даже из кровати поднималась через силу. Для меня тоже я собирал разлетевшиеся куски нашей общей жизни, стал тем самым якорем, что удерживает на поверхности.
Я помню все детали. Как Тёма выходит из класса, опустив голову, не оглядываясь. Как я беру из его рук тяжелый футляр, а он молча отдаёт. Как мы идём до метро и я рассказываю ему истории о забавной ошибке на контрольной, о дрозде, что украл у школьника пирожок.
Однажды, в ноябрьскую сырость, он меня спросил: «Дядя Саша, а папа тоже не любил дождь?» Я, замирая от боли и нежности, тихо подтвердил: «Терпеть не мог. Всегда убегал под первый навес». И тогда он взял меня за руку. Крепко, по-взрослому, не для того, чтобы вести, а будто уцепился за что-то исчезающее. Не за мою ладонь а за тот образ. Сжимая пальцы, он будто говорил: да, папа был настоящим. Он бегал под навесы, он злился на погоду. Он был не призраком, не только шепота в кухне да забытые носки за батареей он был здесь, сейчас, в этой ноябрьской сырости.
Три года моя жизнь разделилась на «до» и «после». И главным днем был вторник тяжелый, тревожный, но настоящий. Все остальные стали просто фоном. Я готовил этот вторник: покупал любимый вишнёвый сок, закачивал на телефон смешные мультики, чтобы если в московском метро станет совсем туго, придумывал новые темы для разговоров.
Потом… Потом Галина стала возвращаться к жизни. Сначала нашла работу, потом встретила другого человека. Решила начать всё заново в Богородске, подальше от московских воспоминаний. Я помог собирать вещи, уложил скрипку Артёма в мягкий чехол, крепко обнял мальчишку на перроне. «Пиши, звони, говорил я, вытирая слезы. Я всегда рядом».
Первые месяцы Тёма звонил, как часы, по вторникам, в восемнадцать ноль-ноль. Я возвращался домой, ставил чайник и был снова дядей Сашей: за несколько минут нужно было спросить обо всём про школу, про игру на скрипке, про новых друзей во дворе. Его голос был тонкой теплой ниточкой между нашими городами.
Потом вторники стали редеть раз в две недели, потом ещё реже. Артём подрос: новые кружки, домашки, компьютерные баталии с приятелями. «Дядя, прости, в прошлый вторник забыл контрольная была», отбивало мне смс, я отвечал: «Ничего, как контрольная?» Теперь мои вторники были отмечены не голосом, а ожиданием: придёт ли сегодня сообщение? Если нет писал сам.
Потом остались поздравления с большими праздниками день рождения, Новый год. Голос сына брата стал увереннее, рассказывал уже мало о себе «Всё нормально», «Учимся», «Занимаюсь скрипкой». Его отчим, Игорь, оказался хорошим, спокойным человеком, не притворялся вместо отца, а просто был рядом. Это было главное.
А недавно у Тёмы родилась сестричка, Елизавета. На фото в «ВКонтакте» он неловко, но с нежностью держал розовый «кулёк». Жизнь по-русски строга и одновременно щедра: строит новое, затягивает старые раны заботой о малыше, школьной суетой, планами на будущее. В этой новой жизни для меня нашлась аккуратная, но всё более тесная ниша «дядя из прошлого».
Вот и сейчас, под глухой рев метро, чужие слова «каждый вторник» прозвучали не укором, а тихим эхом. Приветом той части меня, что три года принимала чужую боль, чужую тоску, свою ответственность и любовь как открытую рану, как редкое счастье. Я тогда точно знал, кто я есть: опора, маяк, необходимый пункт в распорядке маленького человека. Я был нужен.
У девушки в красном пальто своя драма, свои компромиссы между прошлым и настоящим. Но этот ритм «каждый вторник» универсален, он говорит: «Я рядом. Можешь на меня опереться. Ты важен мне именно в этот день». И я когда-то этот язык знал наизусть, а теперь почти забыл.
Двери поезда захлопнулись. Я выпрямился, глядя на своё отражение в тёмном окне тоннеля.
Выйдя на своей станции, я уже знал: завтра закажу два одинаковых телескопа не дорогих, но достойных. Один для Вари. Второй для Артёма, с доставкой прямо в Богородск. А как только телескоп окажется у него, напишу: «Тём, чтобы ты и я могли глядеть на одно небо даже если мы далеко. Как думаешь, в следующий вторник, в шесть вечера, если будет ясно, посмотрим на Большую Медведицу оба? Сверим часы. Обнимаю, твой дядя Саша».
Я поднялся наверх, к вечерней Москве. Воздух был холоден, свеж. Ближайший вторник снова обрел смысл. Теперь он не долг, а добрая договорённость между двумя людьми, которых связывает память, благодарность и тихая, прочная нить родства.
Жизнь продолжалась. И в ней оставались дни, которые можно не просто прожить назначить. Для маленьких чудес и для памяти, которая больше не болит, а греет. Для любви, что научилась говорить языком расстояния и стала только крепче, мудрее, чище.
