В ЧУЖОЙ ЖИЗНИ РУКИ НЕ БЫЛО
Татьяна еще в школе странно относилась к Лизе: презрение в ней боролось с завистью. Презирала за то, что родители Лизы никогда не выходили из запоя. Работали где попало, сводя концы с концами, словно вечные пассажиры автобуса с остановкой на окраине жизни. Лиза всегда была полуголодной, одетой в поношенные кофты и юбки, в глазах промокшая осень. Отец то и дело поднимал на нее руку. Повод всегда находился: то ему не хватило бутылки, то, наоборот, он выпил слишком много, то просто не углядела за ним…
Мать не заступалась сама вся в страхе, будто у нее внутри хрусткое стекло. Только бабушка была для Лизы настоящим лучом солнца: раз в месяц с крохотной пенсии выдавала внучке целых пять рублей, как бы в награду за тихий нрав. Даже если Лиза нашкодила, бабушка делала вид, что ничего не замечает. Этот день был для Лизы настоящим праздником: она мчалась в ближайший магазин, покупала пломбир (два стаканчика, для себя и бабушки), немного халвы и конфет.
Лиза загадывала растянуть вкуснотищу на месяц, но через пару дней черный пакет с угощениями чудесным образом пустел. Тут бабушка с неожиданной жалостью приносила из холодильника свое мороженое:
Лизонька, покорми меня, горло прихватило…
Лиза всегда удивлялась, как у бабушки горло заболевает именно тогда, когда кончаются сладости. В душе Лиза надеялась на этот особенный день когда у бабушки «прихватит» горло и она поделится своим пломбиром.
Татьянина семья была полной противоположностью. Жили они на Васильевском острове, где дом блестел от уюта, а стол ломился от яств. Родители зарабатывали хорошо: отец инженер на «Севкабеле», мать администратор в гостинице. Татьяна одевалась всегда по-московски модно, девочки просили у нее красивые кофты напрокат. И уж точно Татьяна никогда не знала голода, разутых или развалившихся ботинок.
Но зависть точила Татьяну насчет другого Лизина внутренняя красота казалась ей чем-то невозможным, душа у Лизы будто сияла, а характер был удивительно мягким и заботливым.
Татьяна не снисходила даже до приветствия во сне ей снились кубики льда, которыми она бросала в Лизу свой взгляд, холодный, как февральский ветер на станции Ленинград-Пассажирский. Как-то Татьяна прямо при всех заявила:
Ты нищая невидимка!
Лиза бросилась домой сквозь коридоры сырого сна, прямиком к бабушке. Та тихонько погладила внучку по голове:
Не плачь, Лизонька. Скажи обидчице: «Ты права у Бога я!»
И Лизе вдруг стало легко и светло.
Татьяна и сама красотой не обделена, только будто бы вокруг нее невидимый снег: холодно и невозможно подойти близко.
В их классе был еще любимец всех девчонок Гриша. Двоечник и балагур, вечно шутящий, Гриша относился к жизни легко. Даже дневник, полный красных двоек, не мешал ему улыбаться учителям так, будто красные оценки это россыпь ягод на снегу.
В старших классах Гриша начал дежурить у школьного крыльца, дожидаясь Татьяну, чтобы вместе войти в класс под уколы-шуточки:
У! Жених да невеста пришли!
Учителя шутили следом, но все знали: между Гришей и Татьяной завязывается что-то недетское.
Последний звонок, выпускной бал, и разлетелись по жизни кто на вокзал, кто на север, кто в институт. Татьяна и Гриша расписались наспех, кольца надевали прямо поверх еще свежих следов от школьных линеек: скрывать было нечего жизнь подгоняла сроками. Через пять месяцев Татьяна родила девочку, Маргариту.
Лиза к этому времени уже совсем одна: бабушка ушла в иной мир, а Лизины родители теперь требовали у нее денег. Женихи были, но душа у Лизы к ним не лежала сердце не позволило. Да и родителей своих Лиза стыдилась: они так и тонули под тонким льдом водочных рек.
Время растворяло года пролетело десять лет. Снова снежная суета.
Вот они стоят в коридоре клиники: у кабинета нарколога, будто весь мир сошелся на этом пятне линолеума. Лиза с матерью, Гриша с Татьяной. Лиза узнала Гришу сразу: окрепший, широкоплечий, взгляд северный, уверенный. Татьяна Мимо нее смотреть больно тень человека, руки дрожат, губы голубые, одна сплошная осень осеней. А ей всего 28 лет. Настоящая русская зима в душе.
Гриша смущенно махнул рукой:
Привет, землячка…
Привет, Гриш. Как давно у Татьяны эта беда? прямым сном спросила Лиза.
Давно, уронил взгляд Гриша, робко.
Женщина в запое русская трагедия, знаю по своей матери… Отец и вовсе сгорел, сыграла слезой Лиза.
После этой встречи обменялись номерами телефонов беда одна, делить ее легче. Гриша стал частым гостем у Лизы: просил совета, делился заботами, искал как из подкорки вынуть горечь быта. Лиза наставляла: как трезво говорить с пьяным, какие таблетки яд, какие потеха, что нельзя терпеть. Она знала: большинство мужиков в России тонет не в Волге, а в стакане.
Время мечтательное оказалось: Гриша и его дочка Маргарита жили вдвоем, Татьяна ушла к родителям. После случая, когда Гриша, вернувшись домой, нашел Маргариту стоящей босиком на подоконнике пятого этажа, а Татьяна лежала в луже горького все стало ясно. Гриша оградил дочь, закрыл за Татьяной дверь. А Татьяна считала, что сама все контролирует: круговая порука русских иллюзий.
Брак окончился, слетывая тенью за окно.
Однажды Гриша позвал Лизу в ресторан-корабль на Неве, где за странным ужином признался, что еще со школьной скамьи влюблен в Лизу. Боялся отказа, потом Татьяна забеременела, закрутилась семейная круговерть. Лиза слушала, будто плыла по сонной воде.
Гриша сделал Лизе предложение: она не отказала, время переместило все заново. Теперь преград нет. Маргарита в первое время насторожилась: другая тетя в доме значит, папина любовь будет делиться… Но Лиза окружила девочку такой добротой, что Маргарита сама назвала ее мамой. А через пару лет у Маргариты появилась сестричка Полина.
И вот однажды в старой квартире Гриши раздался загадочный звонок в дверь. Лиза открыла на пороге стояла Татьяна, но опознать ее можно было лишь по сумрачному голосу. Запах водки как у распахнутого гастронома на углу. Глаза две темные улицы.
Предательница! прошипела Татьяна, мужа и дочь у меня увела! Недаром с детства ненавижу тебя…
Лиза устояла, лицо спокойное, походка прямая.
За чужим никогда не гонялась. Ты сама ушла в пропасть, ничего не поняв. Про тебя и слова худого не сказала ни разу. Мне жаль тебя, Татьяна…
И плавно закрыла дверь, будто проходя сквозь снег и сон.
В жизни чужого не брала.
