Я к молодой ухожу, возвестил дедушка шестьдесят пяти лет, туго запихивая клетчатый плед в старенький чемодан. Комната вдруг стала мягкой, плывущей, будто она вся летела в феврале над заснеженной Одессой.
Артём Павлович объявил это будто собирался отправиться в космос через акварельные пятна шума от старой радиолы. Голос трескался, в нем звучал почему-то и отчаянный цимбал, и зима, и юношеская надежда.
Но ни дверь не хлопнула, ни чашки не разбились.
Его жена, Валентина Михайловна, продолжала гладить его парадную рубашку медленно, повторяя движение раз за разом. Пар с шипением ложился на вещи, и этот пар своим облаком окутывал всё, кроме нервов.
Слышу, Артём, буднично проговорила она, не взглянув на мужа. Трусы с начёсом взял? На улице февраль. Молодая твоя простуду лечить не станет.
Рука Артёма Павловича застыла в воздухе, сжимая шерстяной носок, словно вот-вот он поймает облако. В ожидании чего-то: слёз, крика, мольбы или драматической сцены на лестничной площадке.
Но всё соскользнуло в аккуратное, домашнее:
Ты вот всё про трусы! с надрывом застонал он. Я тебе о любви, о жизни, о о ренессансе!
Он с разгону навалился на крышку чемодана, zipper застегнулся с глухим скрипом, будто суставы самого Артёма Павловича.
А ты трусы. Ты вся такая! Приземлённая! он перевёл дух. А там полёт! Там энергия!
У энергии-то имя есть? спокойно, цепко спросила Валентина, повесив рубашку на плечики. Или это просто «Зайка»?
Её зовут Любовь! с гордостью выпятил грудь Артём, принимая рубашку. И она не просто женщина. Она муза!
Валентина только хмыкнула про себя, отлично помня, что единственная поэзия это его тосты на юбилеях.
Любовь, значит. Сколько лет твоей музе?
Двадцать восемь, выпалил он и замолчал; комната закрутилась, переместилась на сорок лет назад и снова вернулась.
Валентина глядела на него так, как смотрят на треснувшую, но дорогую чашку. Настороженно. Не без нежности.
Артём, в её голосе был металл. Тебе шестьдесят пять. У тебя спина болит от газет в туалете и печень шалит, помнишь про диету?
Она вздохнула.
Что будешь делать с двадцатилетней Любовью-то? Книги читать？
Не твоё дело! огрызнулся он, хватая рукоятку чемодана. Мы будем гулять под луной! Путешествовать! Я ещё молодой!
Он попытался дернуть чемодан, но тот оказался тяжелее, чем ожидал. В позвоночнике тянуло, но Артём Павлович держал лицо.
Главное не показывать слабину, подумал.
Сердечные возьми, если не забыл, кинула Валентина. В верхнем ящике комода. И мазь от суставов.
Мне ничего не надо! собрался, хоть сердце уже стучало в шее. Я при ней на тридцать себя чувствую! Всё, Валя. Прощай. Квартиру оставляю тебе, я благородный.
Спасибо, кормилец, кивнула она. Ключи на тумбу положи. И мусор вынеси, раз по пути.
Мусор! он едва не споткнулся о пакет у двери, поднял подбородок и вышел на лестничную площадку. Почему-то дверь за ним не хлопнула, а мягко щёлкнула.
Артём Павлович стоял в подъезде, где пахло геранью и варёной картошкой. Чемодан в руке, спина ноет, телефон мерцает во внутреннем кармане.
Это, наверное, писала Любовь ожидала своего рыцаря.
Он вызвал лифт, вынул телефон: «Дорогой, ты скоро? Я уже заказала столик. Только одна просьба».
Сообщение: «Очень нужно перевести две тысячи гривен маме, ей лекарства не купить, а у меня лимит. Можешь? Верну, когда встретимся!»
Артём наморщился. Вчера было полторы тысячи за такси. Позавчера тысяча на новый телевизионный кабель. А на прошлой неделе пять на «школу вдохновения».
В лифте навстречу ему выглянуло собственное отражение пожилой в кепке, с покрасневшим лицом и детским выражением.
«Я иду к молодой», ещё раз мысленно повторил, но уже с размытым эхом.
На улице моросил дождь, ветер срывал остатки мокрого снега. Артём тащил чемодан к остановке Любовь жила в самом конце города, на Таврическом.
Сел на мокрую скамейку под навесом и медленно, с ледяными пальцами, открыл банковское приложение. Баланс: 1800. Пенсия только через неделю.
Чёрт, выдохнул он однобокой улыбкой.
Вбил: «Любушка, сейчас на карте мало. Привезу наличку, есть заначка.»
Пришла мгновенно: закатанные глазки. «Артёма, что ты как ребёнок? Займи у кого-нибудь! Мама при смерти!»
«Артёма». Не Артём, не любимый, а как соседского кота.
Тревога поползла в груди не любовь, а вязкий червь сомнения.
Он вдруг вспомнил: никогда не говорил с Любовью по видео то камера не работает, то интернет плохой. Но аватарка модельная обложка.
Он набрал номер длинные гудки и сброс.
«Не могу говорить, я плачу!»
Артём Павлович сидел, обхватив чемодан мимо промчалась машина, обливая его грязью.
Зябко, до костей. Ветра кусали даже парадную рубашку и короткую куртку. Спина нылила.
Любовь пробормотал он, пробуя имя на вкус. Не то, пластиковое.
Телефон снова пискнул: «Перевёл? Или больше я не нужна тебе!»
Буквы плыли, краска стекала с экрана.
В голове всплыло лицо Валентины её привычные заботы: как она вечером натирала ему спину, молча, без лишних вопросов. Как готовила пресные тефтели, которые он давился, но ел. Её привычка находить его носки быстрее его самого.
«Не нужен мне мужчина, который не помогает.»
Перед мысленным взором чужая квартира, чужой запах, чужая постель и постоянное напряжение «быть на высоте».
И бесконечная необходимость платить. За молодость.
Он вообразил, как навредит спину там, у Любви. Будет ли она мазать его хоть чем-нибудь?
Артём Павлович медленно поднялся, суставы хрустели как сухие ветки. На Таврический автобус подошёл, но он не встал, даже рукой не махнул.
И автобус ушёл, обдав его дымом.
Он ещё минуту стоял, смотрел на пустую улицу. Потом поднял чемодан и понес его обратно. Домой.
Дорога обратно показалась бесконечной. Лифт не работал (классика!). Пришлось волочить чемодан с вещами на третий этаж пешком.
На каждой площадке остановка, глубокий вздох, вспотевший лоб. Сердце уже не про любовь стучало, а о тахикардии.
Поставил чемодан перед квартирой, нажал звонок. Молчание. Паника накрыла как холодная волна. Вдруг ушла? Замки сменила?
Ключи-то оставил, как дурак, на тумбочке! Постучал снова.
Валя! Открой! сипло позвал.
Замок щёлкнул. Валентина Михайловна стояла на пороге так же тихо, в домашнем халате.
Артём мокрый, грязный, кепку сжимает в руке, слёзы на щеках (по-настоящему, горько, на себя самого и всю эту старость, что приносит не мудрость, а грёзы).
Я только начал он, Там автобус Дождь Я подумал
Правду не стал говорить. Про то, что Любовь оказалась пустой банкой только деньги нужны.
Валентина молча оглядела его и чемодан, вздохнула.
Мусор выкинул?
Он растерянно посмотрел на пустую руку. Пакета не было, забыл на остановке.
Забыл едва слышно сказал он.
Валентина качнула головой и отошла, впуская его.
Проходи уже, Ромео. Чай стынет. И руки мой, весь грязный.
Он вошёл, втянул чемодан в нос кольнул запах чистого белья и аптечных мазей.
Лучший запах мира.
Он снял обувь, прошёл в ванную. В зеркале старик, усталый. Умылся ледяной водой, смыл слёзы и обиду.
Когда вернулся на кухню, Валентина уже наливала чай в большую кружку, на блюде те самые тефтели.
Валя, прости меня. Дурака. Бес напутал, выдохнул он, садясь к столу.
Ешь, ответила она, не оборачиваясь. Остынут.
Нет, правда. Какая Любовь? Какая муза? Без тебя я и полиса не найду.
В папке, в верхнем ящике, машинально ответила она. Артём, просто впредь поосторожнее с театром. Вернулся хорошо.
Он ел тефтели, и они казались вкуснее ресторанных изысков.
А она та Любовь Курит, представляешь, вдруг солгал он, чтобы хоть чуть спасти лицо. И ругается.
Валентина взглянула поверх очков. В уголках глаз спрятанные искорки.
Надо же! невозмутимо произнесла. А ты, как истинный эстет, не смог такого вынести.
Конечно! Я ей: «Сударыня, лексикон не соответствует облику», а она
Он махнул рукой.
В общем, понял: пустота. Вакуум.
Ясно, кивнула жена. Слава Богу, что на остановке, а не в загсе.
Встала, достала тюбик мази, поставила на стол.
Может, спину прихватило пока чемодан таскал?
Артём покраснел.
Немного.
Раздевайся, помогу.
Он снял рубашку, ворчливо присев, почувствовал на спине надёжные, родные руки. Валентина втирала мазь привычным, сильным движением. Жгло, но приятно.
Валя пробурчал он в стол.
Что?
Ты знала, что я вернусь?
Конечно знала.
Почему?
Валентина хлопнула его по плечу.
Потому что ты не положил в чемодан ни трусов, ни носков, ни лекарств, усмехнулась уголками губ. Только плед и мою старую шубу, которую просила сдать в химчистку.
Артём застыл.
Шубу?
Ну! Я с утра видела, как ты её туда впихивал. Думал, не замечу? Ты же слепой без очков!
На кухне повисла пауза. Артём переваривал: ушёл в новую жизнь с жениной шубой и пледом.
И вдруг расхохотался. Тихо, но всё громче. Смех перешёл в кашель, потом снова в смех.
Валентина смотрела на него и уголки губ дрогнули.
Ну ты и смешной старикан, сдобро улыбнулась. Сейчас. Догрызи котлету. Завтра ярмарка дачная, надо банки вниз в подвал снести. Там тебе и фитнес, и свежий воздух.
Поедем, Валюша, обязательно поедем, кивнул он, вытирая слёзы уже от смеха.
Телефон в кармане снова завибрировал. «Любовь: Ты где? Маме плохо! Хватит одну тысячу!»
Он нажал «Заблокировать. Удалить чат». Телефон лёг на стол экраном вниз.
Валя, а может ну их, банки? вдруг осмелился спросить, глядя на жену по-новому. Давай шашлык сделаю? Сам замариную, с луком, как любишь.
Валентина удивлённо подняла брови Артём мангал не брал в руки лет десять.
Шашлык? переспросила она. А печень?
К чёрту печень, махнул рукой. Раз уж живём пусть так.
Взял её руку шершавую, рабочую, и неловко, но с любовью поцеловал.
Спасибо, что впустила, Валя.
Она аккуратно освободилась.
Ешь давай, Дон Жуан. Остынет совсем.
За окном усилился дождь, ветер стучал ветками по стеклу, а на кухне было тепло пахло мазью и чаем, привычным домом.
Этот запах был лучше любых духов.
Артём смотрел на жену и думал: двадцать восемь прекрасно. Но кто ещё узнает, что ты можешь забыть пакет на лавочке а тебя всё равно впустят домой?
Валя, позвал он.
Что ещё?
Шубу теперь точно в химчистку завтра отвезу.
Отвези, согласилась она. Но плед сперва вытащи у меня ноги мёрзнут.
Он кивнул и с аппетитом откусил тефтели.
Жизнь продолжалась, и, к чёрту, была совсем не так уж плоха.
