Алёна, ты в порядке? Такие решения за неделю не принимают.
Всё обдумала. отодвинула чашку. Серьёзно, Людмила, в первый раз за много лет я точно знаю, чего хочу.
Это не любовь! Просто гормоны!
Боже, спасибо за поддержку.
Я её поддерживаю, говоря правду. Ему двадцать четыре, Алёна. Когда ты выпускалась из института, он уже в первом классе был.
Алёна закатила глаза. Цифры уже ничего не значили, когда речь шла о настоящих чувствах.
Я уже всё решила, повторила она твёрже. Сегодня поговорю с Владимиром.
Людмила кивнула и допила латте. А Алёна уже мысленно была в том месте, где пахло кофе и типографской краской, где её ждал мужчина, от одного взгляда которого у неё подкашивались ноги.
Владимир в тот вечер сидел на краю кровати их кровати, в их спальне, которую они подбирали двенадцать лет назад, споря, нужен ли балдахин. Балдахин так и не купили. За годы случилось мало: разговоров, прикосновений, взглядов. Брак превратился в соседство вежливых людей, делящих квадратные метры и бюджет.
У меня появился другой.
Четыре слова. Алёна репетировала речь несколько дней, записывала её в телефон, но вырвалось только это. Четыре слова, и тишина.
Владимир не закричал, не разбил ничего. Он просто кивнул, будто подтверждая давно назревшую догадку, и начал собирать вещи. Методично, аккуратно, складывая рубашки так, как всегда воротник к воротнику. В этой точности было чтото пугающее.
Вить
Не надо. Я всё понял, муж не обернулся. Иду к родителям.
Дверь закрылась почти беззвучно и это было хуже любого скандала. В груди Алёны смешались вина и облегчение, неопределённые пропорции. Квартира вдруг показалась огромной и гулкой, как пустой концертный зал.
Она была свободна
Разговор с родителями произошёл через три дня. Как и ожидалось, они её не поддержали.
Ты соображаешь, что творишь? мать нависала, как коршун. Двенадцать лет совместной жизни коту под хвост. Ради кого? Ради мальчишки?
Мам, ему двадцать четыре, он взрослый
Взрослый! отец тяжело опустился на скрипящий стул. Взрослый это Владимир. Он терпел и содержал тебя столько лет, а ты ему такое устроила
Он меня не содержал. У меня свой бизнес, папа.
Ты нас позоришь, добавил отец глухо.
Алёна встала из-за стола. Ноги стали ватными, но она заставила себя говорить спокойно:
Я думала, вы меня поддержите.
А мы думали, что вырастили умную дочь, мать отвернулась к окну. Ошиблись, видимо.
Она вышла, не оглянувшись. В лифте набрала Игорю: «Забери меня». Он приехал через двадцать минут, обнял её, уперев нос в макушку, и все проблемы отступили.
Подруги, с которыми они дружили парами, устраивали совместные шашлыки и новогодние посиделки, исчезали одна за другой. Ксения написала: «Прости, Алёна, но я не могу. Витя мне как брат». Оля перестала отвечать. Марина прислала длинное послание о «предательстве» и «эгоизме», после чего Алёна пять минут просто смотрела в экран, не зная, что ответить, а потом удалила всю переписку за пять лет и запретила себе плакать.
За три недели вокруг неё образовалась пустота. Игорь водил её к своим приятелям молодым ребятам, обсуждавшим стримы, тиктоки и новый клип. Алёна сидела среди них, улыбалась, кивала, но её разъедало острое, почти физическое одиночество. Она не понимала половины шуток, не знала всех имён, а единственный человек, с кем могла поговорить, был Игорь. Но Игорь был занят своими друзьями, и она оставалась одна в шумной комнате.
«Это пройдёт, убеждала себя. Мы построим чтото своё. Новое».
А давай уедем? Игорь лежал рядом, перебирая её волосы. В другой город. Новая жизнь, без бывших мужей, без назойливых родителей. Начнём с чистого листа.
Алёна приподнялась на локте, всматриваясь в его лицо в полумраке.
Ты серьёзно?
Абсолютно. У меня в Питере есть контакты, там рынок фотографии живее. А ты откроешь новый салон, больше, круче.
Слово «салон» ударило её под ребрами. Её салон восемь лет работы, клиентская база, мастера, которых она обучила с нуля. Бросить всё?
Но глаза Игоря светились такой уверенностью, что она кивнула. Да, начать заново, доказать всем, что это не мимолётный порыв, а реальное чувство, ради которого стоит рискнуть.
Салон она продала за три недели, намного дешевле реальной цены, потому что покупательница учуяла срочность и выжала максимум. Алёна подписала документы дрожащей рукой, получила перевод на карту и ощутила странное чувство: будто отрезала от себя кусок и отдала его чужой тёте в бежевом костюме.
Всё, сказала она Игорю тем вечером. Мы свободны.
Он поднял её на руки, закружил по комнате, и Алёна рассмеялась звонким смехом, которого не слышала годами. Деньги от продажи казались огромными, хватало на любые планы. Сначала они сняли квартиру ближе к центру, с высокими потолками и большими окнами их гнездо, их дом.
Первые недели в новом городе напоминали медовый месяц: завтраки в постели, бесконечные разговоры о всём и ни о чём. Игорь снимал её на балконе, на кухне, в ванной с мокрыми волосами каждый кадр был признанием в любви.
А потом чтото начало меняться.
Сначала незаметно. Игорь всё дольше задерживался на съёмках, возвращался уставший, молча ужинал, утыкался в телефон.
Много работы, объяснял он. Надо пахать, пока есть заказы.
Алёна кивала, понимая, что не хочет быть той, кто ноет и цепляется.
Но когда она пыталась обнять его ночью, Игорь отодвигался. При разговоре о салоне он отвечал односложно: «Потом», «Разберёмся», «Не сейчас». Каждое «не сейчас» царапало её изнутри всё глубже.
Алёна начала искать работу, скорее чтобы занять голову, чем от острой нужды. Но в тридцатьчетыре устроиться кудато задача не из простых.
Деньги таяли. Аренда квартиры съедала крупную часть дохода каждый месяц. Игорь зарабатывал нерегулярно, а когда Алёна осторожно предлагала делить расходы поровну, он раздражённо дергал плечом:
Я и так вкладываюсь. Ты что, не видишь?
Она видела, как Игорь отводит взгляд, проверяет телефон, уходит «проветриться» и возвращается за полночь, пахнущий чужими духами. Или ей только казалось?
Нам нужно поговорить, сказала она, когда Игорь вернулся в три часа ночи.
О чём?
О нас. Я не понимаю, что происходит. Ты стал другим. Я тебя почти не вижу.
Ты давишь, бросил он куртку на стул. Я говорил, мне нужно пространство. Всё происходит слишком быстро. Ты ждёшь от меня чегото, а я не готов. Я не просил тебя ломать свою жизнь.
Она замерла.
Не просил?
Ты сама решила. Я не заставлял тебя разводиться, не заставлял продавать. Это был твой выбор. И мы переехали, когда ты уже была свободна!
Игорь был прав, технически прав. Это было её решение, её пожар, в который она бросила всё, что имела.
С той ночи Алёна стала проверять его телефон, пока он спал, листала сообщения, следила за лайками под его фотками, находила подписки на моделейфото и каждое имя жгло её изнутри. Она писала ему по двадцать сообщений в день, устраивала сцены ревности, ненавидела себя за это, потому что узнавала в себе женщину, которой никогда не хотела стать.
Ты больна, сказал Игорь после очередного скандала. Тебе нужен психолог, а не отношения.
Возможно, он опять был прав.
Игорь всё чаще не ночевал дома: «Съёмка за городом», «У друга», «Не жди». А Алёна сидела в темноте, глядела на дверь, и с каждым часом внутри неё высыхало чтото, превращаясь в труху.
Вечером, почти вдвое позже обычного, телефон зазвонил:
«Алёна, я больше не могу. Прости. Всё зашло слишком далеко. Я не хотел разрушать твою жизнь. Я не готов нести за это ответственность. Не ищи меня. Пожалуйста, оставь меня в покое».
Она прочитала сообщение три раза, потом ещё раз, потом ещё. Телефон выпал из рук, и она сама упала с табуретки на холодный пол.
Сутки прошли в опустошённой квартире: лежала на полу, потом на диване, потом снова на полу холод както отвлекал от внутренней пустоты. Плакала долго, некрасиво, со всхлипами и соплями. Потом слёз осталось лишь сухая жжёная пустота.
Без мужа. Без бизнеса. Без друзей. Без родителей. Без любовника. Без денег на карте оставалось максимум на два месяца. Тридцатьчетыре года жизни, и всё, что осталось, съёмная квартира с высокими потолками, которую уже не могла себе позволить.
Через три дня Алёна всётаки позвонила Владимиру, не чтобы просить вернуться, а просто извиниться. «Абонент недоступен». Заблокировал.
Она написала матери длинное, сбивчивое, честное сообщение: о том, что ошиблась, что ей плохо, что нужна помощь хотя бы словом. Ответ пришёл через два часа:
«Мы тебя предупреждали. Теперь разбирайся сама с последствиями. Отец просил передать, что пока не готов разговаривать».
Алёна отложила телефон и тихо, надтреснуто рассмеялась. Вот и всё полный комплект.
Через неделю она переехала в комнату на окраине двенадцать квадратных метров в коммуналке с общей кухней и вечно занятой ванной. Соседка, грузная тётка лет шестидесяти, смерила её оценивающим взглядом и хмыкнула: «Молодая ещё. Оклемаешься».
Работа нашлась быстро: мастер маникюра в полуподвальном салоне на соседней улице. Обещали платить копейки, но теперь Алёне было не до гордости.
Вечером она смотрела на свои руки те, что когдато строили бизнес, подписывали договоры, листали каталоги итальянской косметики, а теперь целый день пилят чужие ногти за гроши.
Несколько месяцев безумия, и всё, что она строила десять лет, исчезло. И виновата в этом была она сама.
