Было это много лет назад, когда осень стояла такая промозглая, с непроходящим дождём и холодным ветром, что даже петух не хотел кричать на рассвете. Этот стук по оконным стёклам до сих пор звучит во мне, стоит только вспомнить ту непростую историю.
Речь пойдёт о моей соседке, настоящей русской женщине, её звали Мария Петровна. Была она старше пятидесяти, работала ночами в ларьке у станции, а днём, после смены, едва доходила до дома в старых валенках. Её муж, Алексей Васильевич, токарь на заводе «Красный Молот», человек вроде неплохой, но, как у нас бывает, выросший с пониманием: у каждого своя роль, и менять ничего не надо.
Так они и жили, пока не случилась беда с его матерью Софьей Григорьевной.
Старая женщина, ближе к девяноста, жила одна в их родной деревне под Вязьмой. Инсульт приключился, слава Богу, не самый страшный, но и этого хватило: ясно стало, одной ей никак. Алексей, долго не размышляя, решил забираем мать в город. Его сестра, Тамара, что жила в соседнем микрорайоне, только вздохнула: «Спасибо, Лёша, что берёшь. Мне с детьми и мужем совсем тяжко».
С этого и началось. Как Софья Григорьевна переступила порог их двухкомнатной хрущёвки, для Марии Петровны всё совсем переменилось.
Всё заботы свалились на её плечи и как бывало часто на Руси, первыми страдали самые терпеливые. После тяжёлой ночи, когда город только тянулся к первой электричке, Марию Петровну у дома встречал не покой, а уход за свекровью. Нужно было накормить, обмыть, памперс сменить, вынести на крылечко дышать влажным воздухом. Алексей Васильевич по вечерам только спрашивал с порога: «Ну, как мамуля?» и исчезал с газета́ми у старого телевизора.
Утром я встречал Марию Петровну у входа бледную, с измождённым лицом, с тяжёлыми авоськами на руке. Не раз помогал ей донести продукты или новую пачку подгузников.
Спасибо, Василий Ильич, отвечала тихо, глядя в трещины асфальта.
Мария, вам ведь самой покой нужен, нельзя так
Она лишь пожимала плечами, тонкой усмешкой кривила губы.
А кому до меня дело? У кого свои заботы. Алексей на заводе загибается, Тамара вот только советы раздаёт по телефону
Не раз Мария Петровна пыталась заговорить с мужем по-хозяйски, спокойно:
Лёша, мне невмоготу. Я не выдержу. Давай наймём сиделку хоть по утрам, или найдем для мамы хороший дом ухода, где за ней присмотрят. И нам всем тут полегче будет, и ей тоже.
Ответ был молниеносный, будто удар грома. Алексей смотрел с неподдельным ужасом:
Ты что, хочешь мамку на чужих отдать? В дом престарелых? Ни за что! Как я людям в глаза смотреть буду? Это не по-нашему.
А когда сестра его об этом разговоре прознала, примчалась кипеть праведным гневом:
Маша, стыд и грех тебе! Мать в приют! Мы тебя всем родом проклянем! Себе удо́бства важнее, чем чужая старость!
Мария Петровна молча слушала, не спорила. Что сказать тому, кто раз в месяц приезжает щёчку приложить и всё знает лучше всех?
Дальше всё только хуже становилось. Ночью работа, днём тяжёлый однообразный уход. Алексей будто не замечал, как с женой что-то происходит: главное мать в порядке, а бытовое куда денется. Так, наверное, и должно быть: у русской женщины всё на плечах.
И случилось то, что должно было случиться. Мария Петровна пыталась одна, без помощи, пересадить Софью Григорьевну на стул, когда её словно током пронзило острую боль поясницы. Она не упала, а тяжело опустилась возле кровати, не в силах сдержать стон. Старушка в отчаянии смотрела на неё пустым взглядом.
Алексей, придя домой, словно впервые увидел жену но не знал, с чего начать: ни кашу сварить, ни памперс поменять, ни укол поставить. Его спокойный мир обернулся паникой.
Врач, строгая бабушка из поликлиники, послушала, пощупала, и вынесла вердикт: сорвана спина, постель и покой, иначе прямая дорога на операционный стол.
А у меня больная свекровь
Ещё потянете останетесь инвалидом, жёстко отрезала врач.
Дом перестал быть домом суета, ссоры, грязь. Алексей растерялся позвонил Тамаре:
Тома, беда! Маша лежит. Может, хоть ты у себя маму временно приютишь?
Лёша, ну ты же знаешь У меня трое детей, муж, да и ухаживать я не умею Как-нибудь справляйся, ты же мужчина!
Алексей положил трубку и сел в темноте на кухне. Впервые не как сын, а как человек понял: на нём держится всё и вот-вот всё слетит с катушек
Мария Петровна лежала в комнате, медленно успокаиваясь и впервые за долгие месяцы вспоминая о себе. Она слышала, как суетится муж, что-то бормочет мать. Вошёл Алексей, осунулся, побледнел, будто один год прожил за два дня.
Лёша, тихо сказала она, больше не буду ухаживать за твоей матерью. Ни завтра, ни через месяц. Всё.
Он хотел возразить, но она подняла руку:
Подожди. Есть два выхода. Первый вместе ищем хорошую сиделку или пансионат, где старикам помогут. Ты сам всё смотришь, договариваешься, помогаешь мне выбрать. Второй я ухожу. Сама. Ты остаёшься здесь с мамой и сестрой. Решай.
Алексей долго сидел в темноте, сломя голову перебирая мысли о прошлом, о собственных страхах, о том, как изменилась жизнь их троих. Понял не о матери и жене речь. О том, что нельзя прятаться за чужой спиной, когда рухнуло привычное.
Утром он пришёл к жене.
Давай искать пансионат, Маша. И сиделку пока наймём, чтобы всем легче было. Я поговорю с начальником возьму отпуск, всё просмотрю сам.
Мария Петровна только кивнула, будто сняв груз, который тянула всю эту осень.
Теперь Софья Григорьевна живёт в уютном пансионате на окраине города чистота, порядок, медсестры рядом. Алексей с Машей навещают её по воскресеньям, везут варенье, ватрушки, беседуют, смеются. Старушка стала спокойнее, и главное муж и жена снова смотрят друг на друга как семья, а не как узники одной ледяной осени.
И всё же однажды я встретил Марию Петровну у подъезда.
Ну как, Мария Петровна, облегчение наступило?
Она улыбнулась той самой, лёгкой, искренней улыбкой, которую я прежде видел только на фотографии её молодости.
Василий Ильич, наладилось. Я поняла простую вещь: настоящая забота не в том, чтобы себя до конца истратить. А в том, чтобы найти по-настоящему справедливое решение. И не бояться его отстоять.
В этих словах для меня был весь суть той истории. На Руси всегда почитали самоотверженность, но и о своём праве на жизнь забывать нельзя иначе и к ближнему не останется настоящей силы.
