Дело было в конце октября, когда плотный мокрый снег хлопал по стеклам призрачного хрущёвского дома, заливая комнату серым сумраком. Это был сон и будто каждый звук был немного не отсюда, словно возникал не наяву, а где-то в глубине другого мира. История касается моей соседки настоящей русской женщины, Марфы Петровны. В свои пятьдесят семь она ночевала на работе в круглосуточном «Продуктовом», и только к рассвету возвращалась домой, где ещё пахло старым мылом и мокрым шарфом.
Её муж Семён Дмитриевич, инженер на оборонном заводе имени Ломоносова, привык ходить по ровным дорожкам жизни, как по проложенной тропинке через заснеженный парк. Всё текло по расписанию, пока не случился холодный переполох: его матушка, Агафья Фёдоровна, сломалась, словно поржавевшие часы.
Агафье Фёдоровне было девяносто, и в той деревне под Тверью за ней только снег да ветер следили. Инсульт поймал её врасплох несильный, но решающий: одна больше не справится даже сварить себе щи. Семён забрал маму в город: решение принял не так сердцем, как старой привычкой так мать вроде «по правилам». Сестра его, Александра, на другом конце города, только облегчённо выдохнула: «Спасибо, Сёма, у меня ж одушка маленькая, и муж ворчит». Так новая гостья появилась в их двухкомнатной, и прежняя жизнь Марфы ушла, растворившись в снежной жиже за окном.
С этого началось и нескончаемое: Марфа после ночной смены не шла спать, а ковыляла через коридор с чашкой манки для свекрови, меняла ей подгузники, вытирала лицо влажной тряпкой, катала по двору в заваленной снегом коляске. Семён вечером, входя в прихожую, скороговоркой кидал: «Чё, как мама?» и исчезал в гостиной, к телевизору, где ждали новости и догоревшая лампа.
Я иногда встречал Марфу на лестнице в шапке и валенках, с крошечным фонарём вместо глаз: тени под глазами были такими глубокими, что казались окнами в небо. Раз помог донести до её квартиры пакеты с крупой и ватой для подгузников. Она едва кивнула: «Спасибо, Аркадий Николаевич,» голос её был пустой, как чёрная яма.
Вам бы самой беречься, Марфа, сказал я. О себе кто подумает?
Она усмехнулась, будто снег скрипнул на морозе.
Кто Все заняты. Семён на заводе погибает. Александра… она только к Рождеству притаскивается: маму поругать и советы сыпать.
Марфа пыталась говорить с мужем, тихо и устало.
Сёма, я больше не выдержу. Сил совсем нет. Давай сиделку наймём, хоть на пару часов в день. Или в дом престарелых маму отдадим. Там врачи, пусть следят. Всем будет легче.
Тот сразу взвился: глядит на жену, будто она предложила матушку в сугроб выбросить.
Да ты в доме престарелых?! Мать родную?! Ты с ума, что ли, сошла? Что люди скажут? Что Оля скажет? Позор!
Александра примчалась в тот же вечер, чтобы учить рассудку.
Ну, Марфа Да как тебе не стыдно, даже мыслить о приюте?! Всех наших праотцов опозорить перед Богом! Себе место бы нашла!
Марфа молчала, глядя в кружку с чаем. Иногда самое долгое это не спор, а бесконечная дружба со стеной.
Она тянула по спирали: ночь там, день тут, уставшее тело, замученная душа. Семён не видел ни синяков, ни усталости, ни криков в подушку: видел только, что мать сытa и чистa, и верил: так и положено русской жене.
Кульминация была как в дурном сне. Марфа, поднимая Агафью Фёдоровну с кровати, почувствовала, как что-то внутри неё хрустнуло и сгорело. Она не упала, а как-то распалась, осела к стулу, а Агафья Фёдоровна на неё смотрела мутными глазами, словно через толщу молока разглядывая мир.
Семён, с работой на ушах, метался по квартире: кашу не сварить, подгузник не сменить, лекарства вывалились из банка. Всё осыпалось, словно стены стали из песка.
Врач из районной поликлиники грубо поставил диагноз: спина сломана, строгий постельный режим, никакой уборки, никаких подъемов. Хотите быть инвалидом вперед, не слушайтесь меня.
Но… свекровь…
Не хотите лечь, ляжете на операционный стол! всё было буднично, как маршрутка по снегу.
В квартире хаос, крики и темнота. Семён впервые увидел дом не как уют, а как черную дыру в центре болеющая жена и беспомощная мать. Он позвонил сестре:
Оля, тут ужас! Марфа слегла! Давай маму к тебе!
Я ж не умею со стариками места у нас мало сама не справлюсь… доносился голос сквозь тёмные сны.
Он сел в прихожей, голову обхватил руками. Теперь это не абстрактная беда, а снежная лавина на собственной кухне.
А Марфа лежала: боль звенела в спине, но мысли обрели остроту и прозрачность, как весенний лёд. Она слышала топот за дверью, как Семён суетится, слышала слабый голос свекрови, пахнущий сиропом и пудрой. Муж ввалился в комнату бледный, с миской бульона.
Она посмотрела прямо, без ропота, без обиды, только с незыблемым решением во взгляде.
Семён, сказала она, глядя ему в самую душу, я больше не буду ухаживать за твоей матерью. Ни завтра. Ни через неделю. Никогда.
Он зашевелился, хотел заговорить, но она подняла ладонь, словно перекрывая поток снежинок.
Слушай. Есть два выхода. Первый: вместе ищем и платим за решение. Или сиделка с проживанием, или дом престарелых. Я согласна выбирать, ездить, договариваться. Всё вместе. По-человечески.
А второй? сипло выдавил Семён.
Второй развод. Я ухожу. Ты остаешься с мамой и со своей «милой» сестрицей. Думай.
С этими словами она повернулась к стене, и в комнате стало тихо.
Семён долго сидел в кухонной темноте. Молча вспоминал последние месяцы: мешки под глазами жены, её тихое отчаяние, своё бездействие, шуточки сестры, облупившуюся плитку на полу Он ходил кругами, измеряя крошечную вселенную, ставшую вдруг нескончаемым коридором, ведущим куда-то во мрак.
Утром он вошёл к Марфе:
Будем искать пансионат. Хороший. И сиделку найдём, пока что. Я договорился, меня отпустят с завода в отпуск. Сам обзвоню, сам всё посмотрю.
Марфа кивнула, и в этот раз не сказала ни слова.
Теперь Агафья Фёдоровна живёт в частном пансионате в пригороде. Тёплая комната, таблетки по часам, дежурная нянечка. Семён и Марфа навещают её каждое воскресенье: привозят пряники, сидят на лавке, говорят о том, что смотрят по телевизору, а внутри тишина. Все спокойней. И муж и жена наконец-то чувствуют друг друга не как тюремщиков и заложников, а как когда-то давно.
Недавно я встретил Марфу у подъезда и спросил:
Ну как, Марфа Петровна, дышится?
Она улыбнулась легко, тонко, будто весенний ледок звякнул.
Стало легче, Аркадий Николаевич. Поняла одну истину: милосердие это не всегда жертвовать собой до конца. Гораздо сложнее принять решение, чтобы силы были у всех. И настоя́ть на нём.
В эти слова улеглась вся странность этого сна: право на свою жизнь не эгоизм, а фундамент настоящей любви. Без него любая жертва просто тень на снегу.
