Буду любить тебя всегда.
Катя еле добралась до своей квартиры в Харькове, держась за холодные стены подъезда. Голова кружилась так сильно, что в глазах вспыхивали темные пятна. Она дрожащими руками рылась в сумке, пытаясь нащупать ключи, и мысленно ругалась на свою панику у врача, но трудно было не поддаться страху.
Доктор Кузнецова, положив на стол результаты МРТ, произнесла спокойно, почти буднично:
Екатерина Алексеевна, все очень серьезно. Аневризма. Стенка сосуда тонкая, словно шелк. Представьте себе резиновый шарик, который вот-вот может лопнуть. Любое волнение, любое напряжение… Операция необходима безотлагательно. Ждать городскую квоту все равно что играть в русскую рулетку. Никто не знает, хватит ли времени.
А если платно? с трудом выдавила из себя Катя, крепко сжимая в ладони ремешок сумки.
Врач назвала сумму шестьдесят тысяч гривен. Такое число прозвучало, как окончательный приговор. У Кати и близко не было таких денег. После смерти матери осталась ни с чем: нищета, долги, скромная ставка в детской библиотеке… Разве что продать бы почку, да кто ее купит за такие деньги?
Ждите звонка о квоте, мягко добавила Кузнецова. И главное, сохраняйте спокойствие. Во всем покой.
«Покой!..» хотелось закричать Кате, «а если не доживу до этой квоты?» Но она только кивнула и, перестав чувствовать под собой ноги, вышла из кабинета.
Теперь, упершись лбом в дверь своей квартиры на Гимназической набережной, она пыталась отдышаться. Это жилье досталось ей в наследство от дяди Гриши. Дядя Гриша, сумасброд и одиночка, брат отца, оставил ей после тихой смерти трехкомнатную «сталинку», забитую всяким старьем. Для кого-то сокровище антиквариата, а для Кати сплошные хлопоты.
«Надо разобрать все и что-то продать, думала она, шаркая по заваленной гостиной. Может, старый буфет отдать в ломбард? Хоть на первоначальный взнос для клиники наскрести…»
Сама мысль, что нужно просто ждать, когда внутри треснет «шарик», приводила Катку в панику. Ей необходимо было что-то делать. Что угодно, только не сидеть сложа руки.
Она начала разбирать стол у окна. Огромный, дубовый, с тяжелыми ящиками, уложенный макулатурой доверху. Катя наугад схватила мусорный мешок и принялась за дело. Квитанции из 90-х? Мусор. Счета из Сбербанка? Мусор. Инструкции от давно утилизированных утюгов и пылесосов? Тоже в мешок.
Руки работали машинально, мысли выключились. Головная боль немного отпустила. Но вдруг, в самом нижнем отсеке под ворохом старых газет, пальцы наткнулись на что-то твердое. Катя вытащила потрепанную папку, перевязанную выцветшей тесьмой.
Любопытство пересилило усталость. Катя аккуратно развязала тесемки. Внутри оказалась стопка писем, не в конвертах, а просто сложенные листы. Почерк был ровный, крупный, мужской безошибочно узнаваемый дяди Гриши.
Она поднесла к глазам первое письмо:
«Дорогая Тоня, прошло уже три месяца, как ты уехала. Привыкнуть не могу. Заходил сегодня в институт все вокруг напоминает тебя. Пустота. Я был упрямым, глупым мальчишкой. Не должен был отпускать тебя после той ссоры… Я не знаю, где ты теперь. Твоя соседка сказала только, что вы уехали и ничего больше. Я пишу в никуда, но это меня держит.
Твой Гриша».
Катя замерла. Всю жизнь ей казалось, что дядя сухарь, не от мира сего. А тут нежность, тоска, как в романах. Она переместилась к следующему письму. И еще одному… Все были за 1975 год. Все про одно: любовь, ссора из-за ерунды (он не пошел знакомиться к родителям девушки, струсил), ее уезд вместе с семьей куда-то. Адреса он не знал, почта некуда, но продолжал писать как будто она вот-вот откликнется. В каждом письме он клялся верности.
«Тоня, я буду искать тебя. Если не найду тебя одну люблю всю жизнь только».
И, видно, слово свое сдержал. Одинокий, так никому и не открывший душу.
У Кати самой на глаза навернулись слезы. Ей стало мучительно жаль этого странного доброго человека. В этой жалости укрепилась неожиданная мысль: а если вдруг? Вдруг Тоня жива? Найти бы ее. Рассказать, что любили, что помнили.
Это было конкретное дело, цель, которая перекрыла собственный страх. Может, есть шанс исправить давнюю ошибку семьи?
Вдруг Катя заметила: в одном письме мелькнул намек «Помнишь, как мы гуляли по парку возле оперного театра, а потом смеялись у твоего дома на улице Сумской, у льва над подъездом?»
Сумская улица, Львов у подъезда. Катя полезла в интернет через старенький смартфон. Нашла фотографии сталинских домов с лепниной несколько похожих на льва. После долгих поисков она поняла: требуется имя!
Она отправилась шарить по квартире. В спальне, в прикроватной тумбочке нашла старый альбом на кожаных завязках. Молодой дядя Гриша, светлоглазый, смеющийся, а рядом девушка с черными косами. На обороте фотографии, где стояла группа студентов, писано ручкой: «Группа К-1, Политех, 1974. Тоня П., Гриша, Никита…»
«Тоня П.» Катя ухватилась за эту букву.
Затем начался настоящий детектив. Вбивая «Антонина», «П.», возраст где-то 19541956, город Харьков, она рыскала по электронным архивам, форумам, сайтам об одноклассниках. И… повезло! На форуме сохранился пост: «Моя мама, Антонина Павловна Потапова (ур. Потёмкина), окончила политех в 1975…»
Потёмкина! Антонина Потёмкина. Политех. Всё сходится. Фамилия по мужу Потапова.
Катя нашла заметку в местной газете: к юбилею поздравляли ветеранов труда. Фотография женщина с добрым и строгим взглядом. В альбоме Катя нашла юную Тоню сомнений не осталось. Возраст изменил лицо, но взгляд тот же ясный и честный.
В статье говорилось, что Антонина Павловна живёт в селении Залютино под Харьковом и возглавляет совет ветеранов.
Кате бешено застучало сердце. Адрес! Осталось узнать улицу и номер! Она позвонила в администрацию под выдуманным предлогом передать поздравление и легко выяснила нужные данные.
Катя почти не помнила, как собиралась. Папку с письмами, немного вещей, бутылку с водой в сумку и бегом на автобус. Уже в дороге она прокручивала разные сценарии: что, если ее не пустят? Подумав, что она мошенница?
Залютино встретило ее деревенской тишиной и духом цветущих яблонь. Нужный дом аккуратный, с ухоженным палисадом и розами. Катя выдохнула, попыталась справиться с дрожью в ногах, и нажала звонок.
Калитку открыла сама Антонина Павловна. В жизни она казалась еще старее и более хрупкой, чем на фото.
Да? её голос был покладистый, но недоверчивый.
Здравствуйте, вы Антонина Павловна? Катин голос подрагивал.
Да, я. А вы кто?
Меня зовут Екатерина. Я… племянница Григория Коваля.
Женщина мгновенно побледнела. Ее пальцы сжали ручку калитки.
Григория? еле слышно прошептала она.
Григория Алексеевича… Он…умер месяц назад.
Антонина Павловна отрицательно покачала головой, пригласила войти. Катя шагнула в дом, хозяйка опустилась в кресло и долго молчала, глядя в пол.
Умер… А я… все искала в газетах, не видела ли фамилии… Думала, может жив.
Слова «мой Гриша» пронзили Катю до слез.
Антонина Павловна, он вас не забывал. Никогда.
Женщина яростно посмотрела на нее:
Откуда вы знаете?
Нашла вот это, Катя достала папку и протянула. Ваши письма. Он годами писал вам, не отправляя. Они лежали в его столе.
Женщина взяла письма осторожно, как что-то хрупкое. Ее рука с трудом развязала тесьму. Она внимательно прочла пару листов, молча. Только слёзы скатились по щекам.
Дурак ты, Гриша, прошептала она, зачем себя так мучил…
Он вас любил, тихо сказала Катя. Не женился ни разу.
Я знаю, кивнула Антонина Павловна. Лет пятнадцать назад узнала через институтских друзей, что не женат, живет один… Но не поехала к нему страшно было. Да, стыдно…
Стыдно? удивилась Катя.
Я ведь тогда была беременна, пожаловалась старушка.
Катя оторопела.
Что?
Да. Второй месяц был. Я не знала, как сказать. После той ссоры решила он испугается, бросит меня. Я уехала первой, с родителями. Родила сына…
В комнате повисла тишина.
У дяди Гриши… есть сын?
Антонина Павловна смотрела в окно.
Виталий вырос отличным человеком. Я вышла замуж за доброго мужчину, Андрея. Он все знал, принял и полюбил меня и сына. Витя носит фамилию отчима, но знает, чей он сын…
Катя молчала: значит, у нее есть брат. Кровный двоюродный брат.
А Виталий… где он сейчас?
Он сосудистый хирург в Харькове, владельц своей клиники «Асклепий». Очень уважаемый специалист.
Антонина Павловна пристально взглянула на Катю:
Ты неважно выглядишь, дочка, ты больна?
От этого простого, доброго «дочка» Катину защиту прорвало. Она всё рассказала: про диагноз, боль, страх и невозможные шестьдесят тысяч гривен для спасения.
Антонина Павловна сразу решительно поднялась, подошла к телефону и набрала номер:
Витя, сынок, срочно приезжай, у меня ЧП. Очень важное. Ты должен встретиться с сестрой…
…
Через полтора часа приехал высокий мужчина лет сорока пяти, с серьезным лицом, в строгом костюме. Его рассудительные серые глаза копия молодого дяди Гриши, светлые волосы с сединой.
Мама, что случилось? спросил он тревожно и тут же окинул Катю внимательным взглядом.
Витя, это Екатерина, дочь брата твоего отца. Твоя двоюродная сестра.
Мужчина замер, перевел взгляд с матери на Катю, на стоящий на столе альбом.
Григорий Коваль… мой отец? медленно переспросил он.
Да, подтвердила Катя. Вот фотографии.
Она передала ему мобильный с фотографиями альбома. Виталий молча смотрел, лицо его оставалось мраморным, только подбородок дрожал.
Он прожил всю жизнь один? глухо спросил он.
Да, ответила Катя.
Он еще раз посмотрел на нее:
Мама сказала, ты больна.
Катя кивнула. Антонина Павловна вкратце рассказала диагноз.
Есть документы? сухо спросил он. Катя дала папку с результатами.
Виталий внимательно все просмотрел, потом поставил ее на стол и твердо сказал:
Операцию нельзя откладывать. Завтра к восьми утра приходи в мою клинику. Все анализы и подготовка там. В пятницу утром оперирую сам.
Но… я не смогу… оплатить… запротестовала Катя.
Взгляд Виталия неожиданно размяк:
Послушай. У меня есть все клиника, деньги. Ты моя семья. Для семьи нет понятия «оплатить». Я все понял?
Катя могла только кивать, утирая слезы. Это было словно чудо, спасение пришло не из ниоткуда а из любви, почти забытой, прошлой.
Антонина Павловна обняла Катю крепко и с лаской:
Все, доченька, теперь все будет хорошо. Витя, ведь она у нас после больницы останется? Я за ней присмотрю…
Конечно, мама, улыбнулся Виталий, и в этой улыбке было столько тепла, что Катя вдруг ощутила себя частью чего-то большого.
Глядя на новых родных строгого брата, старушку-мать с покоящейся в душе тоской Катя вдруг поняла: страх ушел. Его заменила долгожданная уверенность: она не одна. У нее еще многое впереди.
