Яблоки на снегу…
Жил у нас в селе на окраине Могилёва-Подольского, рядом с широким Подольским лесом, где старые дубы словно караулят небо, где даже в полдень синеют сумерки от густой листвы, человек замечательный Иван Ильич Бондаренко. Был он мужик истинно украинский: упрямый, честный, крепкий, как гранит.
Всю жизнь провёл в лесничестве, каждую тропу в лесу знал, каждое дерево с детства примечал, и ни одной ямки, ни барсучьей норы не забывал. Руки у него были что ковши, корявые и покрытые смолой, так что отбелить невозможно. Сердце точно из дуба строганое: крепкое да упрямое, не сгибается, разве что треснет.
Жили они с женой, Дарьей Филипповной, больше тридцати лет душа в душу. Красивая была пара: высокий, плечистый Иван да Дарья глаз не оторвать. Вечерами, бывало, идёшь мимо их двора, а они на лавке у крыльца сидят, Иван на баяне перебирает тихонько, Дарья ему чуть слышно подпевает. Был в их дуэте лад, и слушать хотелось ещё.
У них и дом полная чаша: ставни резные, синие, как Дарьины глаза, палисадничек в гвоздиках и пионах, во дворе порядок, грядки ровные. Всё как у людей.
Как они свой яблоневый сад сажали, помню до сих пор. Иван копал ямы в тучной земле, а Дарья удерживала нежные саженцы, корешки руками расправляла, будто младенца укачивала: «Расти, деревце, для радости, для счастья», приговаривала. А Иван смотрел на жену и улыбался так мягко, как уже потом не улыбался никогда. Сад зацвёл на диво всей округе: весной белое облако, осенью яблоки ароматные, что за полкилометра нюхом почуешь.
Но счастья их хватило ненадолго. Загубила Дарью болезнь быстрая засохла за три месяца, ушла тихо, не простившись, мужу ладонь сжав. Иван тогда словно высох от горя, молчал, держался, не плакал мужикам не велено, но за одну ночь поседел и только челюсти сжимал так, что лицо окаменело.
Остался Иван с младшей дочерью, Лидией. Она в доме стала ему всё: и светом, и надеждой, и последней ниточкой с этим миром. Лидию баловал, но по-своему: тревожился за каждый её шаг, к себе прижимал, от всего оберегал и даже от сквозняка весеннего прятал. Страх будто зверь глупый, могучий: если и дочь уйдёт, что ему, старому, останется?
Вот и стал держать Лидию на коротком поводке: всё нельзя, всё сыро, всё опасно: Ты, Лидочка, моя последняя радость, говорил. Вырастешь, хозяйкой будешь, дом тебе оставлю. Никуда тебя не отпущу, и не проси. Там, в мире чужие, там доброго мало, там волки ходят.
Из Лидии выросла девушка загляденье. Коса толстая, золотистая, до пояса, глаза ясные, синие, как весеннее небо, совсем в мать. И голос! Песню затянет в деревне все замирают. Мужики на покосе косы опускают, слушают, а бабушки плачут: талант от Бога, поёт как соловей, громче и чище матери. Лида мечтала на певицу учиться, в город вырваться, в музыкальное училище. Книги учила, ноты писала, старые пластинки слушала на патефоне до хруста.
А Иван как рассуждал? По-простому, по-сельски: где родился там и сгодился. Боялся города, будто это пожарище: человек тут как свой, а там сгинет. Не пущу! гремел он. В колхоз работать пойдёшь, выйдешь за Павлика механизатора парень хозяйственный, работящий, дом строит, детей нарожаешь, да и всё. Артисткой вздумала стать срама не оберётесь!
И вот в серый, мокрый октябрьский вечер Лидия собралась. Тихо оделась, фанерный чемодан собрала, и к двери. Иван крик поднял, да что там, проклял, даже в отчаянии топором ступень рубанул: щепки полетели.
Уходишь и дочка мне больше не ты! кричал. На пороге тебя не будет!
Лидия ушла. Дождь лил, она даже не оглянулась.
Двенадцать лет минуло с той ночи. Зима меняла лето, люди женились, старые умирали, дети вырастали. А дом Ивана стоял мрачный, как памятник сад из диких рожков перепутался ветвями, на крыльце топор проржавел, дверь поскрипывала, во дворе была разруха.
В ноябре, когда неожиданно ударил трескучий мороз, и снег ещё не лёг, а ветряк за околицей стонал, я возвращалась с вызова. В деревне вечер у всех трубы дымят, а у Ивана холодно. Нехорошо. Захожу собака старая, Журка, не вылезает из конуры, только вздохнула. Открываю дверь в доме ледяная глушь. Холод, запах застоя, лекарства, безысходность.
Иван лежит под тулупом, трясётся, губы синие. Иван Ильич! кричу. Что же ты?
Он глаза поднял мутные. Дарья… Лидочка где?.. бредит. Пусть песню споёт…
Я поняла воспаление, жар, белокровье. В ту ночь осталась с ним. Печь растопила, уколы сделала, всю ночь слушала его бред: «Лидочка, не уходи в лес… прости меня»
Сидела, вяжу носок, слёзы катятся. Сколько же любви выплеснуть не смог замкнул её, да и сам стал пленником.
Наутро стало легче. Иван глаза открыл, усталые, осмысленные.
Мария Степановна, говорит, ждал я её каждый день, каждый вечер. Лягу слушаю, не заскрипит ли ворот.
Я знаю, говорю. Она ведь писала тебе. Почтальонша Маруся рассказывала.
Писала? А письма?! Я ж ящик заколотил сдуру, думал вычеркнула…
У Маруси в кладовке, не выбрасывала.
Нашла я письма чуть рассохлись, пожелтели. Иван их читал, прижимая к сердцу, слёзы сжимал кулачищами. Фото внуков глади, шепчет: У меня, Марийка, вот они двое…
В одном письме был разорванный номер телефона. Но куска не хватало, адрес только: город Винница, улица большая, не найти.
Не тяни беду, говорю. Город большой, письма долго туда-сюда, а тебе каждый день дорог.
Я сам поеду! уже натягивает штаны. Хромой, но пойду!
Лежи! XXI век! Сейчас через Интернет сына соседки попрошу.
Позвала Володю, парень смышлёный, компьютерщик. Набрал, нашёл страничку Лидии: «Скучаю по родному дому», написано. Володя написал ей в «ВКонтакте»: «Лидия, это Владимир из Могилёва-Подольского. Ваш отец очень болен, хочет вас видеть. Срочно».
Ждали долго у нас интернет слабый, проводами да по воздуху. Иван рукой сердце жмёт, глазами по полу шарит: Не простит…
А тут раз! подряд два сообщения: «Это я, Лида. Что случилось?» и номер телефона.
Звоним. Тяжёлые гудки. Снимает мужчина:
Алё? Кто?
Это Иван Ильич… отец Лидии…
Тишина. Потом: Отец? Вспомнили после стольких лет? и женский голос: Передай трубку!
Лидия голос тревожный, чужой: Зачем вы звоните?
Помираю я, дочь, сказал просто Иван. Прости, если сможешь
В трубке тишина. Потом слёзы, не крикливые глухие, давленные. Папа, много лет ждала… не знаю, смогу ли простить… Но мы приедем. Ты не должен один уходить.
Положил Иван трубку. Не радость тяжесть, но и лёгкое в душе.
Приедет, говорит, долг отдавать. Простит ли? Бог знает.
Мария Степановна! волнуется. А как её встречу? В доме не прибрано, посуду не мыл, позор перед зятем и внуками!
Не дрейфь! Успеем.
Подняла я всех баб, перемыли мы полы, окна; во дворе нагреблись, песню спели, двери заменили.
Наступил день встречи. Подъехал синенький «Жигуль». Вышла Лидия строгая, городская, высокая. За ней двое детей и муж Коля.
Иван стоит на крыльце, руками мнут шапку. Лида долго у ворот, смотрит на дом, на отца, на заледеневший порог, где когда-то топор торчал. Обида и жалость борются в ней.
Иван аккуратно подошёл. Привет, Лидия.
Она вздохнула, подошла и обняла. Осторожно как чужого. Иван обнял крепко, уткнулся лицом и дрожь пошла по телу.
Вошли в дом. Молчание такое, будто воздух прилипает. Дети к отцу жмутся, зять смотрит неприязненно. За столом тишина, только ложки звякают.
Иван не выдержал, налил себе, встал. Рука дрожит. Спасибо, что приехали… Не верил. Без вас жизнь мне была как пустота.
Коля, зять, вздохнул. Ладно, Иван Ильич. На то и семья. Лида у вас добрая, сердце у неё не камень. Будем жить, чего уж.
И тут младший внук Олежка спрашивает вдруг: Дед, а где твой топор, что с крыльца? Мама рассказывала!
Лида смутилась. Олег, ешь! А Иван улыбнулся горько:
Топор сгнил, Олежек. И злость моя сгнила. Всё, что осталось только печаль. Завтра тебя по лесу проведу, живой покажу.
Три дня жили, присматривались. Иван старался угодить, не дай бог слово не то сказать.
На третий вечер Лида подошла ко мне, в медпункт. Глаза у неё красные. Мария Степановна, дайте что-то от тоски… тяжко мне.
Я ей чаю заварила. Обида, девочка, не отпускает? Не отпускает. Смотрю на него старый, жалко… а как вспомню, как он кричал всё в душе сжимается. Хотела ему высказать всё, да не смогла. Видно: наказал себя. Зачем мне добивать его? Двенадцать лет сам каялся, что тюрьму себе устроил.
Вот что, Лидочка, говорю, простить не значит забыть. Это пожалеть, понять, что не со зла он тебя держал, а со страха. Любил по-своему, да тяжко.
Лида кивает. Сегодня он Маринке валенки у печки грел, рукой щупал, не горячо ли. Как мне в детстве делал. И у меня внутри будто узел развязался. Побудем вместе… Может и зарубцуется.
Через неделю уехали, но летом вернулись.
А летом Иван выправился, дом почистил, сад всполошил. И случилось чудо: яблони, что сохли, расцвели снова, светло и густо двор белым накрыло.
Шла я мимо увидела: сидят на крыльце Иван и Лида, молча, плечо к плечу. Внуки бегают по двору, венки из колосьев плетут. Иван мне рукой помахал, лицо мирное, спокойное. Лида улыбнулась, печально, благодарно но в той улыбке не было больше злости.
Мария Степановна, заходи на чай, позвал же он. Лида наварила яблочного повидла лён, чистый янтарь!
Мы пили чай, а по дому пахло антоновкой, тишиной и летним вечером.
Говорят разбитую чашку можно склеить. Трещина останется, но пить можно. Может, даже вкуснее будет, потому что бережёшь.
Жизнь коротка, как зимний день: не успеешь оглянуться уже закат. Всегда думаем «потом» позвоню, «потом» прощу, «потом» приеду. А «потом» может так и не наступить: дом станет холодным, а письма станут лежать в ящике, так и не дождавшись адресата…
