Не, Серёжа, а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей по барабану всё. Не парься, покупателя на её квартиру я уже нашёл.
Я остановилась в коридоре, держась пакетами в обеих руках. Ключи крутятся в замке дверь ещё не успела за собой закрыться. В пакетах лежали картофель, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Кости только без красителей и без сахара. Я уже мысленно просчитывала, успею ли разморозить мясо, или опять подкину его в сковороду ледяным куском, и получится не жареное, а парное.
Вадим стоял спиной к входу, прижав телефон к уху, и перемешивал чтото в кружке растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду за собой он никогда не мыл.
Да она и не узнает ничего, продолжал он, хлюпая из кружки. Скажу: «документы на переоформление, подпишешь». Она же мне верит. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатная.
Он рассмеялся. Я узнала этот смех так он смеялся с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же он смеялся, когда Костя в детстве падал с велосипеда, а я бросалась с зелёнкой, а Вадим стоял и говорил: «Ну что ты, как наседка, пусть сам встаёт».
В ушах зашумело, будто перед скачком давления. Пальцы сжали ручки пакетов, целлофан врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила покупки на пол, достала телефон и включила диктофон.
Из кухни доносилось бормотание Вадим уже обсуждал с Серёжей рыболовные крючки и завтрашнюю поездку к озеру. Он всегда так: сначала выплюнет яд, потом переходит на ерунду, будто ничего не случилось, будто я и правда деревянная.
Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла, пока он не попрощался с Серёжей и не пообещал «закрыть сделку на следующей неделе».
Потом Вадим бросил трубку, пошёл в тапочках к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, схватила пакеты и бесшумно проскользнула мимо кухни в комнату, закрыв за собой дверь. Прислонилась спиной к косяку.
Под ложечкой давило холодным огнём хотелось то ли закричать, то ли выть, как собака. Двадцать четыре года брака. Костя, школа, институт, его кредиты, которые я гасила из своих отпускных в гривнах. Его мать, которой я возила в больницу трижды в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, вечное «Люб, где моя синяя рубашка?». И вот теперь я деревянная. А покупатель уже есть.
Я села на кровать и уставилась на руки. На них застряла гречневая пыль. Посмотрела на обручальное кольцо тонкое, стертое. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с томатным соусом. Хочется сорвать его в окно, но я не делаю этого. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Любаша, если обидели, сначала сосчитай до десяти, а потом решай, что делать».
Я досчитала до двадцати. Затем встала, умылась ледяной водой и достала из ящика старую записную книжку. Нашла телефон МФЦ записывала, когда оформляла маме инвалидность.
В трубке звучал женский голос, объясняя, что запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше приехать лично. Я сказала, что приеду прямо сейчас.
Было около трёх. Вадим гремел на кухне наверняка жарил яичницу. Я вышла в коридор, надела пальто.
Куда? спросил он, не оборачиваясь. Сковородка шипела.
За хлебом. К ужину ни крошки.
А, ну давай, и мне сигарет возьми.
Я вышла. В лифте меня «колотило» не от страха, а от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я ничего не делала без его одобрения. Даже цвет обоев выбирали вместе, а он потом говорил: «Бежевый скука, надо было зелёный». И я молчала.
В МФЦ было пусто. Служащая в окне долго смотрела документы.
Вы точно хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру.
Точно.
Она постучала по клавишам. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с бумажкой, сунула её в внутренний карман пальто, туда, где лежал телефон с записью.
Домой вернулась с батоном и пачкой его любимых сигарет. Вадим лежал на диване, смотрел боевик. Я прошла на кухню, включила чайник. На сковороде пригоревшие остатки яичницы. Помыла. По привычке.
Около семи в дверь позвонили. Вадим вскочил, отряхнул футболку.
А, это ко мне. Люб, поставь чайник, человек хороший придёт.
Я кивнула.
В коридор вошёл мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с портфелем. Вадим засуетился, заулыбался.
Познакомьтесь. Олег Борисович, риелтор. По поводу квартиры вопрос решаем.
Я вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, посмотрела на Вадима на его самодовольное лицо.
Вадим, помнишь, ты сегодня днём разговаривал с Серёжей?
Он замер. Улыбка сползла, как плохо приклеенные обои.
Что? Ну было дело, а что?
Ты назвал меня деревянной женой. Сказал, что нашёл покупателя на мою квартиру. И что я ничего не узнаю.
Повисла пауза. Олег переступил с ноги на ногу. Вадим сначала побледнел, потом щеки покрылись пятнами.
Ты чего несёшь, Люб? начал он, но я подняла руку.
Не надо. Я всё слышала. Вот.
Я достала телефон и включила запись. Его голос заполнил комнату: «Жена у меня деревянная покупателя на её квартиру я уже нашёл она мне верит домработница бесплатная»
Риелтор отступил к двери.
Вадим, вы не говорили, что есть нюансы.
Вадим смотрел на меня, как на чужую.
Ты записывала? Следила за мной? зашипел он.
Я стояла у двери с пакетами, купленными на мою зарплату в гривнах, чтобы ты, Костя и его девушка ели ужин. А ты в это время продавал мой дом. Моё, Вадим. Не наш. Мамино.
Он шагнул ко мне, но я продолжила спокойно:
И ещё. Сегодня я была в МФЦ и поставила запрет на любые действия с квартирой без моего личного присутствия. Так что твой покупатель, я кивнула на риелтора, может искать другой вариант. Этот больше не продаётся.
Олег попятился.
Я, пожалуй, пойду. Вадим, созвонимся. Извините.
Он выскользнул за дверь.
Мы остались вдвоём. Вадим стоял в центре комнаты, хватал воздух, как рыба на берегу.
Ты что наделала? Ты всё разрушила! У нас же были планы!
У тебя были планы. А у меня была вера. И ты её сегодня растоптал, назвав деревянной. Дерево, Вадим, горит. И я сгорела.
Он упал на диван, обхватил голову руками.
Люб, прости. Всё сорвалось. Я не хотел. Это Серёжа меня подбил
Серёжа, усмехнулась я. Конечно. Всегда ктото другой виноват. Не ты, который двадцать четыре года жил за мой счёт, пил мой чай, спал на моих простынях и считал меня предметом интерьера.
Я сняла кольцо и положила его на журнальный столик.
Завтра подаю на развод. Квартира останется за мной это мамино наследство, ты права не имеешь. Вещи соберёшь в течение недели. Косте объясню, он уже взрослый.
Люба
Не надо. Ты не представляешь, как мне сейчас легко. Впервые за многие годы я не думаю о том, что надо готовить ужин. Я знаю, что у меня есть дом. И есть я сама.
Я ушла в спальню, закрыла дверь. Телефон пискнул сообщение от подруги: «Ну что, как день прошёл?»
Набрала ответ: «Отлично. Я перестала быть деревянной».
Утром проснулась в семь. Вместо того, чтобы бегать ставить чайник для Вадима, потянулась, накинула халат и пошла варить кофе. Молотый, с корицей. Вадим пил только растворимый. А я всегда любила зерновой.
Он вышел из комнаты, морщась, и посмотрел на турку в моей руке.
А мне?
А тебе, Вадим, пора искать новую домработницу. Деревянные иногда оживают.
Я сделала глоток. Кофе был обжигающе горячим. Руки всё ещё дрожали, и чашка ударилась о зубы. Но это был самый вкусный кофе в моей жизни, потому что я варила его только для себя.
В дверь позвонили. Я поставила чашку, пошла открывать. На пороге стоял Олег Борисович, без портфеля, в той же дорогой куртке, но выглядя растерянно.
Извините, что рано. Ваш супруг вчера упомянул, что квартира ваша, но я не знал В общем, хотел бы предложить свои услуги как собственнице. Если вдруг решите чтото менять, продавать или покупать помогу. Честно. Без нюансов.
Я опешила, стояла, глядя на него. Из кухни выглянул Вадим с перекошенным лицом.
Ты что здесь делаешь? рявкнул он.
Работаю, спокойно ответил Олег. У меня теперь новый клиент.
Он протянул визитку. Я взяла её, развернула в руках, потом посмотрела на Вадима, на его беззащитное бешенство, на риелтора с профессиональной улыбкой.
Знаете, Олег Борисович, я подумаю. Но не сегодня. Сегодня у меня планы я покупаю кошку. И, возможно, новую сковороду.
Олег кивнул, попрощался и ушёл. Вадим пробурчал и скрылся в комнате. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и тихо рассмеялась. Впервые за многие годы я смеялась утром в своей прихожей.
Кофе допивала с улыбкой, думая, что назову кошку Марта, в честь той, что жила у нас в детстве, пока папа отдал её соседям «шерсть по всей квартире». Теперь у меня будет своя Марта, и никто не скажет, что её шерсть проблема.
Так я поняла, что свобода начинается с признания собственной ценности; лишь открывшись себе, можно перестать быть «деревянной» и стать хозяином своей жизни.
