Жила у нас в Запорожье, прямо на берегу Днепра, девушка одна Катерина. Тихая, неприметная. Вы знаете таких людей будто есть, а будто и нет. Глаза всегда опущены, коса тонкая, русовато-пепельная, на плечах старый платочек. Трудилась она в местном почтовом отделении письма сортировала, пенсии по квартирам носила.
На Катерину никто особо внимания не обращал. Наши запорожские ребята такие же, как везде: им бы девушку повеселее, чтобы смех громкий, характер огонь. А Катя…
И вот этой весной приехал к нам в агрофирму новый механик Алексей. Высокий, плечистый, чёрные кудри, глаза хитрые, с прищуром. И на баяне играл здорово. Выйдет вечером погулять возле Дома культуры, заиграет все девчонки млели. И Катерина загорелась, аж дух захватывало у неё. Видно было, так её тянуло, что сама себе не могла совладать.
Ну а как ей, такой невидимке, к такому парню подступиться? Вокруг Алексея лучшие девицы вертятся, а она только издалека смотрела да охала про себя. Гляну на неё и сердце сжимается.
И вот, мои хорошие, начались странности.
Катерине стали приходить письма из Киева. Конверты красивые, бумага плотная, почерк мужской: широкий, размашистый. Катя-то первая их в руки получала, ведь сама на почте была, но и в мешке иголку не утаишь Надежда Ивановна, старшая почтальонша, тут же растрезвонила:
У нашей Катюши роман! Городской жених пишет да как часто! Смотришь, и в невесты позовёт!
Катя стала загадочней, румянец появился, глаза светятся. И даже расцвела она: спину выпрямила, в косу ленту вплела яркую. Идёт по улице держит конверт, как орден.
И Алексей заглядываться начал. Мужики такие: если видят, что на девушку глаз положил кто-то другой тут же и сами обращают внимание.
А Катерина, бедная, всё глубже в мечты уходила. Сидит бывало на крылечке почты, письмо читает, улыбка на лице. А соседки шепчутся: «Везёт же хоть не первая красавица».
Всё стало известно на всю округу неожиданно как гром среди ясного неба.
Вечером был праздник, люди у Дома культуры столпились. Баян играет, молодёжь танцует. Катя пришла нарядная, в новом ситцевом платье, с сумкой через плечо.
Подбежали к ней местные хулиганы братья Лебедевы, уже навеселе. Шутки ради схватили за ремешок сумки тот лопнул. Сумка на землю грохнулась, всё из неё рассыпалось, и среди того: связка писем, перевязанных ленточкой.
Петя, один из братьев, схватил письма и хохочет:
О, народ, послушаем, что наш жених из Киева пишет Катюхе!
Катерина набросилась на него побледнела:
Не смей! Верни!
Но Петя ловко увернулся, выдернул одно письмо, громко читает:
«Дорогая моя Катя! Глаза твои как синие озёра»
Люди стихли, слушают. Слова красивые. Потом Петя спотыкается, берёт другое письмо, более помятое, несёт к фонарю и щурится.
Постойте! вдруг воскликнул он, даже музыка стихла. Да это же смешно!
Машет письмом над головой:
Сначала написано «Катюша дорогая», потом зачёркнуто, ниже жирно: «Любимая моя». Тут всё в правках! Это же черновик, ей-богу! Она сама себе сочиняет, сама слова подбирает!
Толпа взорвалась хохотом:
Сама себе письма пишет!
Жениха выдумала!
А Катя посредь этого круга, лицо руками закрыла, плечи её трясутся. Такой стыд, хоть сквозь землю провались. Я тогда молод был, растерялся, слова не знал, чем помочь.
Музыка вдруг смолкла. Алексей, сидевший до того времени с баяном на ступеньках, положил инструмент, встал. Пошёл через толпу. Народ расступился в лице его что-то суровое, тяжелое появилось.
Он подошёл к Пете, забрал письма молча. Петя только ухмылку спрятал, не пикнул.
Алексей поднял с земли разлетевшиеся конверты, стряхнул с них пыль, подошёл к Катерине. Она на миг взглянула сразу опять глаза спрятала.
А он так бережно, но крепко взял её под руку и громко, на всю толпу:
Чего уставились? Не видели раньше людей?
Кате спокойно, тихо:
Пошли со мной, Катя. Уже темно, провожу тебя домой.
И повёл её сквозь притихшую толпу, высоко голову подняв. Сумку в одной руке нёс, вторую не отпускал локоть Катерины.
С того вечера завертелось у них. Долго Катя людям в глаза смотреть стеснялась, но Алексей не отступился. Ждал её после смены, провожал. Через полгода свадьбу сыграли.
Жили душа в душу. Алексей в ней души не чаял, заботился о ней, как о драгоценности. Катерина расцвела, дом в порядок привела, троих сыновей родила. С тех пор никто в Запорожье про тот позор не вспоминал Алексей умел так посмотреть, что слова на языке застывали.
Годы прошли. Алексея не стало три года назад сердце подвело. Катерина Петровна сильно сдала, без мужа совсем приугасла. Я к ней часто захожу: давление померить, чаю попить.
И вот сидим мы у неё в зале осенью, дождь по подоконнику стучит, в печке поленья трещат. Катерина перебирает старые вещи в комоде. Достаёт деревянную шкатулку Алексей сам вырезал когда-то.
Открывает её, а там Те самые письма, немного пожелтевшие, в старых конвертах.
Знаешь, Яковлевич, обращается она ко мне, голос дрожит. Я думала, он их выбросил тогда. Или сжёг. Стыдно было спрашивать. Всю жизнь стыдно за тот обман.
Берет верхний конверт, а под ним листок тетрадный, белый, не пожелтевший. Видно недавно ещё написан, перед самой смертью Алексея.
Катя надела очки, слёзы утирает, просит:
Прочитай, Саша. Сама не вижу уже.
Я беру, разбираю неровный почерк:
«Катюша моя. Нашёл твои письма, перебирал в шкатулке. Прости, что все годы молчал. Видел, как тебя мучает тот стыд, не хотел бередить душу. Теперь думаю зря не сказал тебе сразу, чтоб не носила этот камень на сердце. Я ведь сразу понял тогда на площади, что ты сама их писала. Почерк видел много раз на ведомостях. Знаешь, почему не засмеялся? Потому что сердце у меня ёкнуло: так одиноко тебе было, что сама себе слова придумывала. Как же мы, мужики, слепы не замечали такую душу. Спасибо тем письмам, Катя. Без них я бы, может, мимо и прошёл своего счастья. Для меня ты всегда была лучше всех. Твой Лёша».
Сидели мы тогда, и оба плакали, не стесняясь. Пахло лекарствами, сушёными яблоками и каким-то пронзительным теплом, какой теперь и не встретишь часто.
Вот так бывает Она придумала письма от боли и одиночества, чтобы её кто-то заметил. А он разглядел не обман, а ту тишину и тоску, что за ним прятались и согрел. Всю жизнь согревал.
Вот и думаю теперь: не судите строго тех, кто глупости от тоски делает. Никто ведь не знает, какой жаждой настоящей любви они живут.
